Чтение онлайн

В 2017 году на сайте «Проза. ру» опубликовал мемуары «Жатва». Анонсы – в альманахах РСП «Мемуары» и «Фантастика» (2017–2018), в «Антологиях русской прозы» (2018–2020). В Altaspera Publishing в 2019 году изданы 16 брошюр мемуаров, а в 2020 году в «Ридеро» – 11 книг. Отдельно издан фантастический роман «Жатва после смерти». В спецвыпуске «Истории любви» альманаха «Российский колокол» (2020) изданы сонеты «Венок на холмике любви», за которые в 2021 году автор стал финалистом Литературной премии им. Бодлера. В альманахе «Российский колокол» № 1 за 2021 году изданы «Дедские стишки», а в сборнике им. Довлатова «Ушел, вернее, остался…» – «Притча о грибковом лесочке». Книгой в «Ридеро» издана драма о блокаде «Ленинградцы». В 2022 году стал соавтором сборника «Небывалому быть» (изд-во «Четыре»).

1960 год. Весеннее утро с субботы на воскресенье. Убогая комнатка в коммунальной квартире. В углу, у круглой печки-голландки, лежат дрова. Пара на односпальной железной кровати. Обоим за тридцать. Пётр в семейных трусах откидывает одеяло, потягивается и садится на край кровати, протирая глаза. Потом вскакивает и выглядывает в приоткрытую дверь.

Пётр (бормочет). Опять сортир занят. Мамулька засела на полчаса. (Тяжело вздыхает.)

Лежащая у стенки подруга поворачивается, открывает глаза и сладко улыбается.

Зина. Милый… Я так счастлива…

Пётр (становится на колени перед кроватью, кашляет). Спасибо, спасибо тебе, радость моя… рыжая! Ты – огонь! Ты зажгла меня так, как никто не зажигал! Я весь как новенький! Ты вытащила меня из такой темной ямы… полного одиночества. (Целует ее пальчики.)

Зина. После нашей встречи в театре… после этой дурацкой пьесы о блокаде… ты не побоялся сказать мне, что это дерьмо с сахарным песочком. Но мы-то знаем, как дело было… Я сразу поняла, что ты мне – родная душа… Расскажи мне о своей жизни. Но только без вранья!

Пётр (встает). Да чего рассказывать… Обычная история… До войны мальчишкой в кружке Осоавиахима увлекся самолетами. Только окончил летную школу – война. Воевал здесь, под Ленинградом. В конце концов сбили… Выжил… Но комиссовали. Прощай, авиация!.. Была у меня здесь жена… хорошая, молодая… Вера. Но не дождалась меня, умерла в блокаду. Я после госпиталя, еще во время войны, поступил на факультет журналистики. Проучился два курса, но исключили… Из-за папаши. Он ведь был дворянин, хотя сменил фамилию и работал простым слесарем на заводе Кулакова. Сам пошел добровольцем на фронт, прошел всю войну, да из-за длинного языка попал на лесоповал по пятьдесят восьмой статье. Там скоро и помер – от туберкулеза. А меня как сына врага народа отправили на сто первый километр. Там и я подхватил туберкулез. Женился второй раз, да неудачно, через год развелись… Дочка осталась… Плачу алименты, но уж скоро вырастет… Срок моей ссылки кончился, я переехал в Питер. С тех пор вот один, живу с мамулькой. Работаю в редакции газеты Завода турбинных лопаток. Пишу кое-что для себя, в стол. Вот и вся история… А ты?

Зина (гордо). Я? Я – модельер Ленинградского Дома моделей! Да-а! В журналах моды и мои модели!.. А до вой ны я была еще школьницей. Моего папу, одноногого инвалида Первой мировой, посадили в тридцать восьмом году в Большой дом по делу Гознака. Может, слышал? Да вряд ли… Он был бригадиром электриков… Два подлеца лентяя из его бригады написали на него донос: мол, он призывал бойкотировать выборы в Верховный Совет и рассказывал политические анекдоты. Вот его и замели до кучи вместе со всем фабричным начальством. Шили дело об антиправительственном заговоре. Все под пытками подписали – и под расстрел, только он за два с половиной года ничего не подписал. А когда сменили Ежова на Берию, состоялся открытый суд, и – чудо! – его оправдали!.. А один из доносчиков повесился… Отец вышел совсем больной и через полгода, аккурат перед войной, умер от сердечной жабы… Ему всего-то сорок лет было… Началась блокада, мать вышла замуж за соседа-поляка, и их срочно депортировали в Сибирь. Поляк-то скоро умер…

А я осталась одна в Питере семнадцатилетней девчонкой… Папа был хозяйственный, наготовил перед войной два сарая дров, так что вся родня – семь человек! – жила и грелась у меня, в нашем номере фабричного общежития. Знаешь, такая система… коридорная, с общей уборной на десять очков. Развели они мне клопов и тараканов, а потом стали воровать… Родная тетя у меня карточки сперла! Вот я всех и выгнала, кроме подружки… Да и та потом отплатила мне черной неблагодарностью. Отец перед войной устроил меня на швейную фабрику. Там я своего Сига и встретила… И поженились… еще в блокаду. Совсем девчонка была… Не то чтобы я влюбилась: просто не хотелось помереть, так и не отведав, что такое любовь… Я, конечно, сразу залетела, да с голодухи у меня выкидыш случился… Сиг – потому что тихий, как рыба, не пьет, не курит… Сутками на работе, или в райсовете, или в избиркоме, или в суде заседает… По праздникам командует колонной от фабрики… Но в тихом омуте черти водятся! Он работает начальником цеха, а там баб – пруд пруди! Я уж второй раз беременной была, как узнала, что он мне изменяет… Выгнала его сначала, да мама в конце блокады вернулась, привезла денег и уговорила меня: мол, у ребенка должен быть отец. Я и пустила его обратно, но с тех пор с ним не сплю – противно! Я ушла с фабрики, окончила техникум и работаю в Доме моделей… и очень успешно! Мы с Сигом – совсем разные люди, я даже в театр одна хожу и в Крыму с моими легкими тоже одна отдыхаю. Его это устраивает. Он ведь на семнадцать лет старше меня! Для него покой – прежде всего… Видно, перебесился!.. Сын Витя уже вырос – шестнадцать лет! Так что считаю себя свободной… и молодой! (Хихикает.) Вот и сегодня я на экскурсии… на Валааме… Хотя… Нет, больше врать не могу! Вечером, сегодня же, перееду к тебе!.. Возьму такси… С чемоданами… И насовсем!

Пётр радостно обнимает и целует Зину.

Пётр (восторженно). Ты… ты… мое счастье! (Заслышав шум спускаемого бачка, озабоченно.) Кажется, освободилось… Я сейчас!

Убегает в туалет. Пауза. Зина, закрыв лицо руками, тихо плачет.

Пётр (вернувшись). Ну, тихо, тихо… Эх, судьба! Везде одни неприятности… Хочешь, я тебе покажу мою пьесу о блокаде? «Сильнее хлеба» называется… Она почти автобиографическая, даже имена главных героев не менял… Думал, после XX съезда ее можно опубликовать, да не тут-то было! Вот, пришла рецензия. (Берет со стола листок и читает.) «Драма о ленинградской блокаде сейчас может заинтересовать редакцию журнала только в том случае, если произведение на историческом материале решает ту или другую современную проблему. К сожалению, автор увлекся отрицательными персонажами, и вещь не работает на сегодняшний день. Конечно, в дни осады встречались в Ленинграде такие типы, как спекулянт Аркадий Кириллович или аморальная продавщица Катька. Однако подобные „выродки“ не выступали на передний план, не они делали погоду, не они прославили город Ленина. Другое дело, если бы автор взял хотя бы персонаж, сходный с Катей, и раскрыл бы путь перековки пустой девчонки в условиях труда на оборону. Или сократил бы число отрицательных персонажей, а расширил бы образ Веры (она неплохо задумана). Сейчас же в пьесе много действующих лиц, но центрального героя нет. Идея вещи распылилась: не то Ильинишна, Вера и Николай Иванович – центральные герои, не то Аркадий Кириллович, Катька и Пётр (летчик, погулявший без Веры)? Словом, дрянные люди заслоняют хороших, а тем самым искажают правду о героях блокады. Автор, бесспорно, способный. Он умеет экономно, действенно обрисовать характеры персонажей, но он пока что не совсем ясно представил идею пьесы. Арест спекулянта и воровки – наиболее слабый вариант развития сюжета на материале героического города. Моральная победа важнее прихода милиционера в конце пьесы. Конец шаблонный, непродуманный. Для драмы важнее выделить один конфликт, одну сюжетную интригу, одну линию столкновения. Если автор хотел показать, что Николай Иванович, несмотря на голод, не расстается с книгами и картиной Васильева, то это исходит у него из любви к данным вещам. Когда ленинградцы спасали от пожара государственные ценности, „чужие вещи“ – в этом больше героизма, патриотизма. Словом, автору предстоит усилить идейную сторону произведения. В таком виде пьеса не может заинтересовать журнал. 10 января 1960 года. Г. Алёхин». Вот сука! Одно вранье им подавай!.. Сегодня воскресенье, время есть… Давай я тебе почитаю…

Зина, вытирая глаза, кивает. Пётр берет в руки пьесу.

Большая кухня в одном из ленинградских домов. Холодная плита, которой уже давно не пользуются. На полках разный хлам. Кровать с матрацем служит, видимо, вместо дивана и стульев: их нет – сожгли. Пара больших окон, за которыми сквозь изморозь просматривается ленинградский городской пейзаж. Только все кажется застывшим, лишь из одной заводской трубы курится дымок.

Следы жизни и запустение. На всем неповторимый, характерный отпечаток. Блокада. Январь 1942 года, Ленинград.

Почти касаясь лицом и руками буржуйки, голенастые колена которой уходят через окно на улицу, греется молодая женщина Вера. Малоподвижная в наверченной для тепла разнокалиберной одежонке, она кажется старше, чем есть на самом деле, и только ее голос с чистыми интонациями говорит, что она молода.

Здесь же Лидия Петровна, ее тетя. Худощавая женщина лет сорока пяти, непонятно как ухитряющаяся сохранить остатки прежней аккуратности в одежде, прическе. В этом она резко контрастирует со своей племянницей. Лидия Петровна все время находится в движении, но эта преувеличенная бодрость от нервозности. Она, желая или не желая того, взвинчивает себя, что, по ее мнению, помогает ей держаться. Сейчас все ее интересы сведены к одному: что есть сегодня-завтра – ей и Верочке, к которой она привязана с эгоизмом требовательной женщины, не имеющей своей семьи, детей. Очень расстроенная какой-то пропажей, Лидия Петровна ведет беспорядочные поиски на кухне. Она обескураженно то принимается рыться в хламе, то нервозно обшаривает свои карманы.