Чтение онлайн

Джоджо молча отвернулся и направился к скамейке. Лишь в эту секунду он заставил себя посмотреть на табло. Он знал, что его команда проигрывает, но даже не представлял, как плохо обстоят дела. 12: 2, причем восемь очков из двенадцати, набранных Цинциннати, заработал для своей команды Джамал Перкинс, и это значит, что четыре раза он переиграл Джоджо Йоханссена в очном поединке… четыре раза просто размазал этого слюнтяя по площадке… четыре раза смешал этого белого парня с дерьмом…

Что ждало Джоджо на скамейке, он уже слышал заранее. Вряд ли тренер станет подбирать для него особые слова и ругательства. Пока что же, как это всегда бывало, когда игра не складывалась, Бастер Рот, даже не дав стартовой пятерке сесть, начитывал игрокам лекцию, посвященную «проблемам матриархата»… Мать твою то и мать твою это… и твою мать, кстати, тоже. По полной огребли Дашорн, Трейшоун, Кёртис и Андре… Да, даже Трейшоун… Его мать, оказывается, тоже была не лучше остальных.

«Твою мать, этого еще не хватало», — воспользовавшись терминологией тренера, произнес про себя Джоджо. Как всегда, во всех плановых и внеплановых перерывах в игре, за дело взялся специально приглашенный оркестр. Тихо сидевшие до поры до времени в первых восьми рядах одного из секторов музыканты, едва заслышав продублированный сиреной свисток судьи, схватились за инструменты — духовые и ударные… и в первую очередь заиграли заглавную песню из «Рокки» в обработке какого-то явно психически больного аранжировщика… Сегодня эта музыка просто взбесила Джоджо своим идиотским джазовым оптимизмом. Вся фальшь и искусственность этого веселья еще четче проявились, когда на площадку выскочили и выстроились по обеим сторонам шеренги чирлидеров в сиреневых облегающих блузочках без рукавов, с глубокими V-образными вырезами, и в желтых мини-юбочках, которые, казалось, ни на секунду не опускаются к бедрам, а висят в воздухе, будто пачки балерин. Девчонки появились на площадке еще до того, как Джоджо успел дойти до скамейки. И откуда эти дуры только берутся со своими вениками? Не было же здесь никого. Как будто их из-под купола спускают, на веревочках! Прямо навстречу Джоджо выскочили танцовщицы из группы «Ангелы Чарли» (в просторечии «Чаззи») в лосинах из золотистой лайкры, вырезанных так низко, что сзади видно было начало расщелины между ягодицами. Спортивные лифчики были из такой же золотистой лайры. Эти Венеры двадцать первого века будили в мужчинах чувственность буквально каждым квадратным дюймом своего тела: между лифчиками и лосинами — шикарный пупейзаж. Это слово недавно появилось в лексиконе парней, обсуждающих достоинства фигур девчонок, одевающихся в соответствии с последними веяниями моды. Вот и эти танцовщицы были опупенные, особенно с учетом вызывающего обильное слюноотделение контраста между их спортивными, по-гимнастически проработанными прессами… и нежными, таинственными глазками пупков… Впрочем, в эту минуту пробудить чувственность в Джоджо, заставить его кровь течь быстрее, а сердце биться чаще, было не под силу даже этим жрицам богини похоти и сладострастия. Ну, не до того ему сейчас было. Не до того. Девушкам же, в свою очередь, было не до Джоджо и не до того, что с ним происходит. Легко и свободно вылетев на площадку, воспользовавшись достижениями современной хореографии, они мгновенно превратили музыку из «Рокки» — в изначальной версии гимн мужеству и бойцовской доблести — в звуковой фон для танца живота… то есть нет, ни о каких животах тут и речи быть не могло. Это был танец накачанных спортивных прессов. В каждом углу баскетбольной площадки происходило какое-то действо. Помимо танцовщиц, занявших центральный круг, вниманию зрителей были представлены акробаты, жонглеры и гимнасты. Здоровенные парни со стальными мышцами рук, в сиренево-золотых полосатых трико, обтягивавших верхнюю часть их могучих тел, работая попарно, легко, как пушинки, подкидывали вверх изящных гимнасток. Эти эфемерные создания успевали в полете выполнить пару фигур высшего пилотажа — разнообразных сальто и пируэтов, прежде чем приземлиться в надежно подставленные руки партнеров. Оркестр, чирлидеры, танцовщицы, акробаты — настоящий цирк по всей площадке! А это ведь был даже не перерыв между четвертями, а всего лишь тайм-аут, который взял тренер для прочистки мозгов своей команды! Оркестр сменил тему. Чашу Бастера залила какая-то игривая веселая музыка, под которую ноги большинства зрителей так и норовили пуститься в пляс… игривая, веселая, радостная, почти экстатичная музыка. А был ли от всего этого толк самим игрокам, этим гигантам кампуса, замечали ли они вообще всех этих мускулистых танцовщиц и маленьких изящных акробаток? О да, конечно, замечали. Еще как замечали. В другой ситуации этот парад эротических танцев и упражнений сработал бы как хороший энергетический напиток для всей команды. Вот уж действительно — символ награды, полагающейся доблестному воину. Сколько раз Джоджо ловил себя на том, что чуть не облизывается, глядя в перерыве на порхающих над головами партнеров акробаток, гибких и вертких, ловко гнущихся и крутящихся в полете… Они очень даже ничего. Вот бы сейчас с кем-нибудь из них…

Музыка играла так громко, что Джоджо, наконец пробившийся к скамейке, практически не слышал, что орет тренер, окончательно зациклившийся на проблеме предков своих игроков по материнской линии. Впрочем, что Бастер Рот имел в виду, было понятно и без перевода. Стоило только посмотреть, как он растягивает в оскале губы, предваряя сдвоенное «т» в первом слове каждой фразы своей сегодняшней лекции: «т-твою…» Оркестр вновь сменил тему: стадион залили аккорды «Любви на продажу», сопровождаемые явно авторской наработкой аранжировщика в виде тамбур-мажора и шести мажореток.

Уголком глаза Джоджо заметил, как Дашорн и Трейшоун наклонились к тренеру, явно диктовавшему им тактические ходы, которые следовало использовать против сменившего свою тактику противника, и не предназначавшиеся для всеобщего ознакомления. Кёртис и Андре тоже встали к тренеру вплотную. Разумеется, Бастер должен был дать инструкцию всей пятерке, прежде чем они вернутся на площадку. Джоджо попытался протиснуться между ними, чтобы не пропустить ничего из драгоценных указаний. Он глубоко вздохнул, присоединяясь к остальным… Конджерс?.. Неприятный холодок пробежал по всему телу… И раньше, чем это логически осознал его мозг, Джоджо просто печенкой почувствовал беду…

Оказывается, он не разглядел, что за Трейшоуном-Башней стоит другой чернокожий парень, причем стоит он на том самом месте, где должен бы находиться сам Джоджо, — между Трейшоуном и тренером. Вернон Конджерс. Наклонился, упер руки в колени, как и остальные… и слушал последние указания тренера перед продолжением игры. Джоджо попытался было «вписаться»… но понял, что это уже бесполезно и никому не нужно. Он так и остался стоять — выпрямившись, но понуро ссутулив плечи и с полуоткрытым ртом.

Тренер посмотрел на него с таким выражением, словно хотел сказать: «А, это ты! Привет, не ожидал тебя здесь увидеть». Самое же страшное заключалось в другом: Бастер не стал на него ругаться… Наоборот, его голос звучал непривычно мягко и по-доброму…

— Джоджо, по-моему, тебе нужно передохнуть. — С этими словами тренер чуть заметно… в неопределенном направлении… кивнул головой… Но эта неопределенность не осталась непонятой Дашорном, Трейшоуном, Андре, Кёртисом и уж, конечно, Верноном Конджерсом. Да и что тут говорить? Яснее ясного, что Джоджо отправляют на скамейку запасных.

Все, кроме тренера отвернулись от него и смотрели куда-то в сторону, а Джоджо смотрел мимо них. Отчаянно пытаясь зацепиться глазами хоть за что-нибудь, за что угодно, он глянул на табло и вздрогнул. В первой четверти было сыграно четыре минуты и сорок секунд.

Все произошло именно так, как и предсказал Джамал Перкинс. Джоджо не продержался в стартовом составе дьюпонтской команды в первом матче сезона даже пяти минут — а ведь этот сезон должен бы стать для него решающим. Завершись он неудачно — и конец карьере Джоджо в профессиональном спорте! А ведь, это поломает и всю его жизнь, потому что никакой другой роли в этом мире, кроме баскетболиста, Джоджо Йоханссен для себя не видел и представить не мог.

Вдруг он непроивзольно прислушался к звучанию оркестра. Трубы, тромбоны, кларнеты, валторны, мощные барабаны — все они играли «О брат мой» почему-то в четком, почти роковом ритме «На солнечной стороне улицы».

В понедельник вечером по аллее Лэддинг прогуливались двое студентов, которым не было ну абсолютно никакого дела до того, что творится в Чаше Бастера. Обрамлявшие аллею низенькие декоративные светильники — очень уж низенькие, слабенькие и совсем декоративные — не столько освещали старинные здания и деревья, мимо которых петляла дорожка, сколько подчеркивали их присутствие в густом сумраке, отбрасывая гротескные тени.

— Нет, тут действительно темно и как-то загадочно, — заявил Эдам, надеясь, что Шарлотта поймет его правильно. — Если честно, я и не помню, чтобы мне приходилось ходить по аллее Лэддинг так поздно. Хотя, с другой стороны, мне не приходилось слышать чтобы что-нибудь с кем-нибудь случилось здесь ночью… а уж днем — тем более. Ну скажи, чего здесь можно бояться?

— Понимаешь, я не то чтобы… не то чтобы боюсь, — сказала Шарлотта. — Просто не хотелось идти так далеко одной в темноте… Сам видишь, тут не два шага шагнуть.

Шарлотта махнула рукой вперед, и Эдам, посмотрев в этом направлении, не мог не согласиться, что аллея действительно длинная. Впереди две полосы светильников, установленных по обеим ее сторонам, сходились в одну мерцающую линию, удалявшуюся куда-то далеко в темноту.

— Тут, понимаешь, не страшно, а… как-то жутко, я бы сказала — подозрительно, — пояснила девушка. — Однажды я уже шла здесь поздно вечером. Не одна, конечно, а с Беттиной и Мими. Не помню уж, почему нас сюда занесло, но помню, что не по себе нам тогда было… Ну да ладно, если хочешь, можешь записать меня в трусливые мышки! Да, мне было страшно. Я понимаю, что это глупо, но ничего с собой поделать не могу. Поэтому спасибо огромное, что ты согласился меня проводить.

Стоило Шарлотте улыбнуться, как Эдаму немедленно захотелось обнять ее, прижать к себе, поднять на руки… ой! Но он продолжал идти рядом, не позволив себе никаких вольностей. Парень был страшно рад, что декоративные фонари дают так мало света, и потому не видно, что он покраснел. И все же Эдам чувствовал себя благородным; даже больше чем благородным — храбрым, ну, или вроде того; и даже больше, чем благородным и храбрым. Еще бы: ведь его только что поблагодарила и похвалила девушка, встретить которую он, может быть, мечтал всю жизнь. Бог, видимо, услышал его молитвы и послал ему это чудо, чтобы вознаградить за столь долго хранимую невинность. Опустив глаза, Эдам вдруг обратил внимание, что впервые видит Шарлотту в джинсах.

— Новые? — поинтересовался он.

— Вроде того, — сказала Шарлотта. — Правда, не совсем.

— Ладно, давай, расскажи мне все-таки, зачем ты собралась в Сейнт-Рей? — спросил Эдам. — Говоришь, чтобы поблагодарить парня, который сделал для тебя — что?

Пока они продолжали идти, Шарлотта рассказала Эдаму довольно длинную и запутанную историю о том, как какой-то парень спас ее от пьяного в хлам и явно агрессивно настроенного игрока в лакросс. Какого черта такая девушка, как Шарлотта, вообще сунулась на пикник у заднего борта, осталось для Эдама неразрешимой загадкой. С его точки зрения, эти идиотские пикники были специально придуманы для кретинов, которые не знают, чем занять уикенд, потому что отдыхать иначе, чем надираться спиртным, они не умеют. Футбольный матч — это только повод, а смысл «праздника» — ужраться до чертиков и потом проблевать всю ночь напролет. К тому времени, как участники пикника окончательно приходили в себя, им оставалось только рассказывать друзьям, как они клево оттянулись накануне. Часть рассказов переносилась даже на понедельник. Поучаствовав в пикнике, любой придурок мог заявлять таким же, как он, что выходные были проведены с толком. Представить себе на этой дикой оргии девочку-первокурсницу, да еще такой нежный чистый цветок, как Шарлотта, которая не пила даже пива, было решительно невозможно. Какого черта ей тащиться туда, куда алкоголь привозят даже не ящиками, а бочками?