Чтение онлайн

У нас не бывало каких-то предварительных обсуждений плана очередной игры, мы редко разговаривали на площадке, мы не произносили до и во время матча предназначенных друг другу ободряющих слов. Разве что накануне какого-нибудь особо ответственного матча как бы между делом говорили друг другу:

— Давайте завтра постараемся…

Это обычно бывало тогда, когда от завтрашнего матча зависело, возьмут ли нашу тройку в сборную. Первый такой разговор состоялся незадолго до швейцарского чемпионата мира 1961 года. А. И. Чернышев сообщил мне по секрету, что моя судьба решена: я еду.

— А вот насчет остальных пока ясного мнения нет, — добавил старший тренер.

Разумеется, я не стал огорчать ребят. Я просто предупредил их, что следующий, контрольный матч мы обязаны сыграть лучше всех, от этого будет зависеть многое.

На то первенство мы попали и, по мнению тренеров, наша тройка была на катках Лозанны и Женевы лучшей в сборной. Но это обстоятельство не очень-то облегчило нашу задачу в новом сезоне. В те времена мы пользовались репутацией людей, игра которых зависит от настроения. Да так оно, собственно, и было. И свое право играть в Стокгольме в 1963 году, с которого началось триумфальное шествие сборной, мы завоевали в тяжелой конкуренции с другими тройками, завоевывали как бы заново, будто «швейцарского сезона» не было.

Зато после Стокгольма нашей тройке — так нам тогда казалось — было обеспечено место в сборной на долгие годы. Мы играли много и почти всегда удачно и дома, и на катках Канады, Швеции, Чехословакии. И вообще весь ансамбль сборной сложился настолько удачно и выглядел таким безупречным и монолитным, что если и требовал какого-нибудь ремонта, то самого минимального, вызываемого болезнью кого-то из игроков.

Большинство из нас пришло в сборную с разрывом в год-два, все мы уважали друг в друге настоящих мастеров и людей, знающих цену победам, все мы полностью друг на друга полагались.

И вдруг уже после того, как сборная выиграла Инсбрукскую олимпиаду, нашу тройку постиг жесточайший удар. Незадолго до первенства мира 1965 года в «Спартак» пришла из федерации хоккея телефонограмма: «Откомандировать в сборную В. Зингера, В. Старшинова и Б. Майорова». На этом список заканчивался. Вообще-то о том, что Женькина кандидатура под вопросом, мы слышали и несколько раньше, но считали эти слухи обычной «уткой», которых носится в воздухе перед каждым соревнованием множество… На сей раз, однако, слухи подтвердились.

У отчисления Евгения из сборной есть предыстория.

Как обычно, наша команда участвовала в традиционном новогоднем турнире — так называемом мемориале Брауна, который проводится всегда на катке фешенебельного американского курорта Колорадо-Спрингс. Турнир выдался очень тяжелый. Сборные СССР, Чехословакии и Канады играли между собою в два круга. Сначала мы обыграли и тех и других, а потом потерпели поражение от Чехословакии. Чтобы завоевать первый приз, мы обязательно должны были победить канадцев. А накануне получили довольно серьезные травмы Александров и мы с братом. Положение Женьки осложнилось тем, что он уже страдал одной тяжелой и хронической травмой — привычным вывихом плечевого сустава. При всяком резком столкновении с противником, если плечо не удавалось уберечь, Женька надолго выходил из строя, причем любое движение сопровождалось мучительной болью. А тут, как назло, он повредил другое плечо. Это означало, что на поле он должен был выйти практически безоружным: ведь в нынешнем хоккее беспрерывное силовое единоборство неизбежно, а тем более когда играешь с канадцами.

Характер у моего брата очень скверный. Он вскипает моментально. И тогда его язык намного опережает мысли. Чаще всего он сам потом жалеет о сказанном. Но слово не воробей… Так было и на собрании команды перед тем матчем с канадцами. Александров объяснил ясно, толково и спокойно, почему он не может выйти на поле, и был освобожден. А когда настала очередь Женьки и от него потребовали, чтобы он принял участие в игре, он тут же распалился и, вместо того чтобы рассказать все как есть, брякнул:

— Ну вот, буду я еще перед публикой позориться!..

Тогда же, на собрании, тренеры обвинили его в эгоизме, пренебрежении интересами коллектива и прочих семи смертных грехах. А он не нашел ничего лучшего, как в ответ нагрубить, да еще и хлопнуть дверью.

Уверен, что тот новогодний случай решил его судьбу как игрока сборной.

Конечно, хоккей не легкая атлетика, и точных измерителей в нем нет. Могут теперь сказать и так: «А при чем тут Канада? Стал хуже играть, вот его и отчислили». Что тут возразишь? Тут ведь не прибегнешь в споре к рулетке или секундомеру. И все же я настаиваю на своем: судьбу моего брата решили соображения не деловые. Во-первых, Женька не первый, кому пришлось на время или насовсем прощаться со сборной, но никого и никогда ни до, ни после него не выпроваживали так бесцеремонно. Игрока, даже самого безнадежного, обязательно приглашали к себе тренеры и вели с ним напутственную беседу. Мы, мол, прощаемся с тобой не насовсем, ты старайся, тренируйся, работай, и путь обратно тебе не заказан. Между прочим, Владимир Брежнев и на самом деле не раз уходил и не раз возвращался в сборную. Женьке не сказали ни слова. Просто прислали бумагу в «Спартак». И все.

Когда эта злосчастная телефонограмма пришла в «Спартак», мы со Славкой отправились на прием к Ю. Д. Машину, тогдашнему председателю Центрального совета спортивного союза. Мы рассказали ему обо всех своих сомнениях, просили его потолковать с тренерами сборной о нашей тройке, уговорить их вернуть Женьку в сборную. Машин обещал. Не знаю, беседовал ли он с Чернышевым и Тарасовым, думаю, что да.

Но в таких случаях последнее слово обычно всегда за тренерами. Женька остался дома, а в Тампере поехал Ионов.

Я ни в чем не могу упрекнуть Толю Ионова. Он делал в Тампере все, что мог. Но мог он в нашей тройке очень немного: мы играли в разный хоккей. Переучиться за столь короткий срок он был не в состоянии. Да и ни к чему это было — ведь после чемпионата ему предстояло вернуться к своим постоянным партнерам, которые кнему привыкли и рядом с которыми он как раз на месте. И он очень страдал. Страдал, пожалуй, даже больше, чем мы. Ни я, ни Славка, хоть мы и не славимся особой сдержанностью, не сказали ему в Тампере ни одного худого слова, ни разу не повысили голоса в разговоре с ним. Но однажды его явная растерянность в каком-то игровом эпизоде вызвала такую гневную тираду Эдуарда Иванова, что Толя, опустившись на скамейку запасных, расплакался. К нему подошел Тарасов, утешал, просил, требовал, чтобы он успокоился, но Ионов, для которого всегда любое слово его тренера было непреложным, на этот раз ничего не мог с собой поделать.

Закончилось первенство мира, и мы вновь стали играть своей тройкой. Мы решили не унывать и доказать, что случай с Женькой — эпизод, что мы сильны именно втроем. Но видимо, тренеры мысленно навсегда вычеркнули Евгения из списков сборной. К его кандидатуре больше не возвращались. Если других — и постарше — вновь и вновь испытывали, проверяли, включали во вторую сборную, отправляли в зарубежные поездки, то по отношению к Женьке тренеры всем своим поведением словно давали понять: на тебе поставлен крест.

Его место в Любляне занял Виктор Якушев. С ним нам, конечно, было тяжелее, чем с Женькой, но все же легче, чем с Ионовым. Якушев — игрок необычайного таланта. Он так понимает, видит и чувствует хоккей, как это дано немногим. По существу, в Любляне мы с ним играли «с листа» после двух-трех совместных тренировок. Когда выяснилось, что нам предстоит играть вместе, мы вкратце рассказали Виктору, как любим и привыкли действовать в тех или иных ситуациях, и все сразу же пошло сносно. Последний же матч чемпионата, матч со сборной Чехословакии, в котором наша тройка открыла счет и за первые пять минут забросила три шайбы, мы и вообще провели здорово.