Чтение онлайн

Тон печати по отношению к нам в связи с поведением на поле был разный. Одни журили нас, взывали к нашему разуму, напоминали, что нам, студентам вуза, спортсменам, которые служат во всем ином хорошим примером для других, не пристали вечные скандалы на площадке, призывали образумиться. Именно такая статья появилась зимой 1961 года в «Известиях», и написал ее долго перед тем беседовавший с нами известный журналист В. Васильев. Другие авторы метали против нас громы и молнии, требовали суровых санкций. Самой гневной из всех была заметка в еженедельнике «Футбол». Любопытно, что речь в ней шла не о хоккее, а о футболе. Надо же так случиться, что во время одного матча на первенство Москвы судья выгнал с поля нас со Славкой, а во время следующего — Женьку. Вот когда корреспондент «Футбола» не оставил от пас камня на камне.

Нас ругали, а мы возмущались, обвиняли всех в предвзятости, необъективности, подтасовке фактов. Причем в каждом отдельном случае у нас был повод для спора. В чем-то критики перебарщивали, какие-то факты или детали излагали неверно. Иными словами, какая-то правда была на нашей стороне. И беда паша заключалась в том, что мы, одурманенные обидой, поглощенные копанием в этих деталях, не понимали: правда-то эта маленькая, крошечная. А большой, серьезный счет не в нашу пользу.

Вот, скажем, та история, которую вытащил на свет «Футбол». Сперва я был возмущен тем, как сформулировал судья свое решение о моем удалении: «за удар противника после остановки игры». «Но я же его на самом деле не ударил, — рассуждал я. — Это он меня во время игры по ногам стукнул. За это тот же судья штрафной в их ворота назначил. А я в ответ, уже после свистка, только замахнулся. Чего ж он говорит «ударил»? И я искренне возмущался его бесчестностью. Я уходил с поля под свист трибун. Я пересекал беговую дорожку, когда один из болельщиков крикнул мне какие-то особенно обидные слова. На мгновенье я потерял самообладание. Я нагнулся, зачерпнул с дорожки горсть песка и размахнулся, чтобы запустить ею в своего обидчика. Я опомнился вовремя — опустил руку, высыпал песок и ушел в раздевалку. Каким же оскорбленным и оклеветанным почувствовал я себя, прочитав в «Футболе», что, дескать, Майоров кидался в зрителей гравием! От намечавшегося раскаяния не осталось и следа.

Конечно же, не надо писать «ударил», «кидал», если человек не кидал и не ударял, а только собирался это сделать. Но разве замахиваться на зрителя или соперника, да еще на глазах у публики — не достаточно серьезные проступки, за которые я был достоин и того, чтобы меня выгнали с поля, и того, чтобы попасть в газету? Можно было бы задуматься и вот еще на какую тему. Ну хорошо, хоккейные судьи к нам несправедливы. Они настроены против нас. Но для футбольных-то мы такие же, как все. Однако и они нас не жалуют. Но на эти темы думать не хотелось — куда приятнее считать себя униженным и оскорбленным…

Мы расплачивались за свою репутацию очень дорогой ценой. Как старые рецидивисты всегда на особом подозрении и под особым надзором милиции, так и мы постоянно чувствовали на себе подозрительный взгляд хоккейного судьи. И стоило начаться на площадке какой-нибудь сваре, так подозрение падало на нас как ее зачинателей. Порою я приходил в отчаяние.

…Начинается наш матч с «Локомотивом» в Лужниках. Перед тем как дать свисток на игру, судья подъезжает к нашему тренеру В. М. Боброву и говорит:

— Предупреждаю, что за малейшее нарушение буду наказывать Майорова особенно строго.

…Мы играем в Новосибирске с местным «Динамо». Мой товарищ по команде Валерий Кузьмин, недовольный каким-то решением судьи, произносит довольно громко нелестное замечание в его адрес. Тот все слышит, но не знает, кто оратор. Узнать он и не пытается. Он, ни секунды не раздумывая, удаляет меня с поля на десять минут. Я пытаюсь что-то лепетать в свое оправдание, но он и слушать не хочет. Только когда Кузьмин подъехал к нему и растолковал, как было дело, меня реабилитировали.

А бывало ведь и так, что на скамейку, не зная за собой никакой вины, отправлялся я. Потом об этом становилось известно любителям хоккея и судьям, и первые говорили: «Ну вот, опять этот неисправимый Майоров», а вторые при первой возможности обрушивали на мою голову самые суровые кары хоккейного кодекса.

В общем-то, во всем этом была своя закономерность — я платил старые долги. Понадобилось много лет почти безупречного поведения и несколько месяцев пребывания в роли тренера своей команды, чтобы хоть как-то распрощаться с этой репутацией. И то, повторяю, стоит мне и сейчас за какое-то пустяковое, чисто игровое нарушение оказаться наказанным, как хоккейные трибуны реагируют на это как-то особенно. Видно, память у болельщиков отличная.

Обвиняя судей и публику в пристрастности, я обычно оперировал внешне неопровержимым доводом. Я говорил: «Вот на международных соревнованиях судьи беспристрастны, и тут меня наказывают очень редко, намного реже, чем любого другого игрока сборной». Так оно на самом деле и было. И только теперь, глядя на события, так сказать, «с высоты своего возраста», я понимаю, что никакого противоречия в этом нет. Во-первых, первопричиной «домашних» нарушений была какая-то внутренняя распущенность, а играя за сборную, я умел взять себя в руки, ибо отчетливо представлял себе размеры последствий, которыми грозит команде мое удаление с поля. Во-вторых, для иностранных судей я был игрок как все, а не тот самый Майоров, чье имя вечно склоняют на заседаниях СТК. Ну и в-третьих, иностранцы в большинстве своем не знают русского языка, и словесные дуэли с судьями, которые обычно стоили мне так дорого дома, были в данном случае невозможны.

Я уже говорил, что наказывали меня за проступки часто и сурово. Но самым горьким и суровым, очень больно ударившим по моему самолюбию, было разжалование из капитанов «Спартака», а затем и сборной. Причем в обоих случаях я был наказан за прошлые грехи, это был один из самых старых долгов, которые оставила мне моя прошлая репутация.

Восемь сезонов без нескольких дней был я капитаном «Спартака». Вы даже не представляете себе, как гордился я, став им в результате тайного голосования, где моя кандидатура, одна из нескольких выдвинутых, получила абсолютное большинство. Не буду кривить душой: когда в декабре 1962 года меня избрали капитаном сборной, я не чувствовал себя таким же счастливым. Правда, голосование было и тут, но моя кандидатура была единственной и баллотировалась «по рекомендации тренеров». Да и занял я место Кости Локтева, который был настоящим капитаном — самым опытным и мудрым игроком сборной. Потом в течение трех сезонов подряд я носил в сборной капитанскую повязку.

Да, должен сказать, что если в клубе титул капитана почетный, и только, то в сборной дело обстоит несколько иначе. Там, когда нет с нами тренера, капитан отвечает за все. Помню, однажды в Инсбруке мы уходили домой со стадиона, а тренеры оставались.

— В гостиницу пойдете пешком, — напутствовали они нас. — Это вам вместо вечерней прогулки.

Только мы отошли от стадиона, а тут автобус в нашу сторону. Кто-то один вскочил на подножку, за ним другой, третий, вся команда. Не знаю уж как, но тренеры узнали об этом нарушении приказа. Досталось за это мне, капитану. И досталось здорово.

Был еще такой случай. Сборная готовилась к сезону в Алуште. Я приболел и на несколько дней был освобожден от тренировок. Как раз в один из этих дней уезжала из Алушты моя будущая жена. Разумеется, я поехал ее проводить. Возвращаюсь на базу и встречаю врача команды.

— Скандал был, — говорит он. — На тренировки не ходишь, а девушек в Симферополь провожать ездишь.

Я тут же пошел к Тарасову объясняться.

— У меня такой порядок, — сурово отрезал тренер. — Болен — лежи в постели, можешь вставать — тренируйся.

— Все верно, — соглашаюсь я. — Но тут дело особое. Тут невеста. Я и больной обязан ее проводить.

— Невеста невестой, но ты же капитан, с тебя спрос особый, на тебя равняются…

На каждом собрании капитан обязан выступать — как говорится, штатный оратор. Должен вдохновлять команду, настраивать на игру. Ну, а если нечего говорить — народ уже и сам «поднялся» или на собрании все уже сказано? Все равно приходится — капитан…

Как видите, иногда капитанская повязка становилась для меня нелегкой обузой. И все же я очень дорожил этим званием. В сборной оно мне стало особенно дорого после того, как я удостоился его во второй раз. Дело в том, что после трех сезонов капитанства меня его лишили. Мы тогда были в Канаде. На собрании перед первым матчем Чернышев сказал: