Чтение онлайн

Идут мальчишки – наверное, будут звать играть в волейбол. Точно. Придётся дописать завтра. До свидания.

27 августа 1972. Мы выиграли! Ура! Пусть теперь не задаются, глупыши. Они думали, что лучше их, чемпионов, никто играть не умеет! Юрка Колодий отлично гасил, а Петрич больше воображал. Девчонки сказали, что это потому, что он хочет понравиться мне. Дурак и Петрич, дуры и девчонки – у всех одно на уме. Надоело.

28 августа 1972. Были на даче. У папы новый шофёр. Смешной мальчишка. Ему всего восемнадцать. Такой стеснительный, розовенький, но умненький. Когда приехали, я взяла его под свою опеку, пошли на речку купаться. По дороге он мне рассказал, что поступал в Университет в Киеве, провалился, пошёл на курсы шоферов, выучился. Исполнилось восемнадцать – загремел в армию. Невесёлый рассказ, но в армии Коле нравится, да и, в общем-то, и работка у него неплохая – вози командира туда-сюда, всё-таки не боевая готовность. В этот день у меня появился ещё один друг – Николай Шевченко.

30 августа 1972. Сегодня перебирала старые тетради, бумаги, письма и случайно нашла адрес Алёши Азарова. Вот интересно, каким он стал – всё-таки 10-й класс. Помню в Новый год в третьем классе Алёша подарил мне открытку. Мы вместе учились в посёлке Серово Ленинградской области. Он жил с родителями в Лондоне, папа был военным юрисконсультом. В Серово он временно жил у бабушки и ходил в нашу школу. Наши мамы дружили. Их связывал английский язык, одинаковое воспитание, образование и интеллект. От ребят одноклассников Алексей сильно отличался и внешним видом и поведением. Во время урока он мог встать и ходить по классу. В английской школе это разрешалось. Брюки он носил на подтяжках, что вызывало смех у окружающих. На открытке, которую подарил Алёша, была изображена ветка ели с игрушками, бутылка шампанского и два бокала. Изображение запомнилось очень чётко. Наши деревенские мальчишки, не привыкшие к таким поступкам как подарок девочке, отняли открытку и бедный Алёшка, тогда ещё маленький, толстенький темноволосый девятилетний мальчуган бегал за верзилой Галеншиным и в конце концов выхватил открытку. Мне было жалко уже разорванный подарок и я горько плакала. Интересно, помнит ли этот случай Алёша. Скорее всего, что нет. Может быть, написать ему? Но зачем? Что посоветуешь, дружок? Не будет ли это похоже на навязчивость? Ужасно интересно, каким он стал. Пожалуй, напишу.

31 августа. Завтра в школу. Кончилось лето. Вечером уезжаю в Ленинград, ещё никого не видела из класса. Влетит мне от нашей компании. Ну что ж, я не отрицаю – я нахалка, эгоистка. Думаю только о себе. И вообще пороков во мне уйма. Но главное – это то, что я ещё очень мало знаю. Ведь если подумать, было целое лето, море времени, огромное желание, и что я успела сделать? Можно сказать – ничего. Обидно, но факт.

5 сентября. 1-го сентября, конечно, опоздала. Была линейка с напутственными речами и т.д. и т.п. После уроков пошли праздновать начало учебного года в кафе. День прошёл весело, ребята немного изменились, повзрослели.

Октябрь 1972. Вчера ходили с Вадимом (мой двоюродный брат, сын Вени Разина) в Первый медицинский институт. Он показывал мне лаборатории. Аудитории, кабинеты и, главное, деканат. Это место для него в институте самое родное и знакомое. Через какое-то время его перевели с лечебного факультета на стоматологический, и я шутила: оказывается, все стоматологи двоечники! Вышли из института в 5 вечера, и вдруг навстречу, кто бы вы думали, Ален Делон! Это прозвище Александра Дюриса – одного типа из нашего класса. Явный дурак, ходит за мной уже второй год, как тень. По национальности он какой-то прибалт. Парень красивый, но этого мало, так считаю я, но некоторые наши девочки считают, что это неважно, есть ли в этих красивых глазах хоть одна мысль. Этот идиот Вадька подумал бог весть что и убежал, оставив меня с ним. Влюблённому типа этого только и надо. Еле отделалась от него, уверенно продвигаясь к дому.

Ноябрь. Каникулы! Еду со студентами в Таллин. Билеты уже в кармане, рюкзак собран, настроение отличное. До встречи!

Я, Лариса Мино и Ковальский. 3-й ряд большого зала филармонии. Беспрестанные остроты, шутки, навязчивое ухаживание. Я занимаюсь изучением этого нового знакомого, естественно, исподтишка. Внешне напоминает Гойко Митича. Внутренне – загадка. Ведёт себя просто, можно даже сказать, развязно. Он сидит между нами, его правая рука покоится на спинке моего кресла. Нога на ногу, не хватает только большой трубки и ароматного дыма, окружающего эту «загадочную» личность. Я тихонько подсмеиваюсь над строящей ему глазки Ларой. Боже как весело. До начала уже немного. Прошу принести программку. Лара, захлёбываясь от восторга, рассказывает о своём впечатлении о К. Вернулся, ловлю его взгляд на своей груди. Я в чёрном платье с большим декольте, очень идущим мне. И вот наконец концерт. Вот они зрители – спят, скучают, тихонько переговариваются с соседом, во все глаза разглядывают органиста и его замечательную лысину. А Бах звучит, наполняет всё вокруг звуками, одними звуками – торжественными, лиричными, сильными, нежными и очень красивыми. К. наклоняется очень близко к моему лицу: «Я восхищён!» Всё испорчено – он идиот.

Итак, голубое озеро, десяток вигвамов, довольно добродушно настроенные индейцы, у которых, кроме кухонных ножей и пламенных сердец, нет никакого другого оружия. За лагерем огромный и, наверное, дремучий лес, два плота, небольшая пирога – вот всё, чем я сейчас дышу. Тут чудно – большое доброе солнце, вода изумрудная, цветы только полевые, люди только хорошие. Весь день стоит чудесная погода, но к вечеру набегает прохладный ветер и отнимает у нас солнце. Проходит пятнадцать минут в ожидании – нет, оно сегодня больше не придёт. И тут появляется мяч, и все устремляются на волейбольную площадку. Мяч удивительного ярко-оранжевого цвета – на время это наше солнце. Вот мяч взвивается над площадкой, и я не могу оторвать от него глаз. Он как будто запутывается на секунду в облаках, на мгновение задумывается и, вращаясь как маленькая планета, бесстрашно летит вниз. Меня убирают с поля, так как «я мечтаю, а не играю». Но проходит некоторое время, и меня зовут с берега, где бросаю камешки, стараясь добросить до огромного валуна. Мало игроков, поэтому я вновь возвращаюсь и вновь наслаждаюсь. Как немного нужно человеку, чтобы почувствовать себя счастливым. В этом я убеждаюсь, не только анализируя себя. Ты помнишь тот день, который был твоим днём? Ты был счастлив или почти счастлив, а я не могла или не хотела заглянуть тебе в душу. Но твоя улыбка, твои глаза говорили всё. Часто ты надолго замолкал. Никогда не думала, что это тоже бывает приятно просто молчать. А обычно, когда рождается тишина, молчание, одна или другая сторона начинают судорожно рыться в памяти, что-то отыскивая, и тут всё разрушается, а разрушать это нельзя. Мне кажется, что у любого человека две жизни – жизнь внешняя и жизнь внутренняя. Вторая жизнь интереснее и богаче первой, но это жизнь одного – туда никому нельзя. Но получив разрешение, нужно торопиться – нужно войти и не просить, а брать – ведь тебе доверили.

Сегодня красивый закат, он похож на оленя. Ты же похож на капризного ребёнка, который ещё не умея говорить, отлично знает слово «дай». Он протягивает свои ручонки к матери и требует, требует – это его право. Она даёт ему только то, что может дать. Я независимый человек, люблю свободу, потерять это – потерять себя. Подозреваю, что ты такой же, но жертвуешь этим. Да, я дарю тебе надежду, это очень хрупкая вещь – постарайся беречь её. А мне нужно во всём разобраться, я буду думать, на это мне нужно много времени. Тебе же надо запастись терпением и выдержкой. Я слышала, что нижегородские мужики довольно терпеливы. Посмотрим, жив ли ещё русский мужик. Ибо, как говорится в Книге Мудрости, кто имеет, тому дано будет и приумножится. Больше я ничего не могу сказать тебе. Очень я холодная девчонка, просто ледяная.

14 июня 1973 года

Опять мне не до тебя, мой дневник! Экзамены, экзамены… Но не они виноваты в том, что я не писала тебе ничего так долго. Экзамены только оправдание, и я разрешила себе покривить душой и свалить всё на них. Бедные. Сейчас они виноваты во всём: и в том, что мало времени, и в том, что я похудела, побледнела и т.д. А во всём виновата я сама. Не знаю почему, но я чувствую себя очень счастливой. Наверное, оттого, что мне 17, оттого, что я сильная, здоровая и, может, даже красивая. Оттого, что люблю, оттого, что любима, оттого, что лето, что у меня много друзей, умные, замечательные родители, оттого, что у меня есть Натали – немного глупая, дерзкая, капризная девчонка. Но в тоже время это родная, нежная, ласковая сестрёнка, без которой я не знала, как бы жить. Мне нравится в ней целеустремлённость, нечеловеческая усидчивость, твёрдость характера. Её труднее учиться, чем мне. Все 10 лет я работала не в полную силу – учение давалось мне легко. В том, что я не стала круглой отличницей, виновата лень. Но теперь со школой покончено, расстаюсь с ней без сожалений.

Это удивительное знакомство было очень романтичным. Весна 1973.

Я оканчивала школу № 197, которая находилась в Ленинграде. Мои родители жили в местечке Грибное, по дороге на Ладогу, железнодорожная станция с милым названием «Борисова Грива». Папа служил в воинской части 03209, где находился зенитно-ракетный комплекс. Папа был командиром дивизиона. В этой же части служил юноша из города Горького (теперь – Нижний Новгород). Он был солдат, к моменту нашей встречи получивший звание сержанта. Я приезжала к родителям на выходные из Питера. Юноша заметил меня и влюбился, стал писать письма на папин адрес, при этом подписывался – «Вова». Я читала письма сестре Наташе, и мы весело смеялись над непосредственностью этого человека, не понимая, что это была моя судьба. В ту пору у меня было несколько ухажёров, в том числе молодой лейтенант Володя Перистый из Днепропетровска. Он серьёзно ухаживал за мной. Однажды я возвращалась с прогулки с букетом полевых цветов, незнакомый молодой человек подошёл ко мне (а надо сказать, что это был лес и дорога шла через него) и сказал: «Я тот человек, который писал вам письма!» Это был, несомненно, Вова. Он сразу мне понравился. Темноволосый, зеленоглазый, с усиками. Красивая атлетичная фигура и румянец от волнения во всю щёку. Мы начали встречаться. Цветы, признания в любви, объятия, поцелуи. Это была дикая страсть двух сильных темпераментных молодых людей. Надо было сдавать экзамены, поступать в университет, а тут такое сильное чувство. Встречались по ночам, я готовилась к экзаменам у родителей. Вове было трудно уходить из казармы, но он всё равно пытался и у него получалось. Романтик по своей природе, он придумал всё так, как у Шекспировских героев («Ромео и Джульетта»). Покидать квартиру через входную дверь я не могла, дверь охраняла моя собака овчарка Алдан, которая громко лаяла, если кто-то к двери приближался. Поэтому я спускалась с балкона нашего дома, со второго этажа по верёвочной лестнице (на самом деле это была старая рваная волейбольная сетка), оказывалась в объятиях Вовы, и мы убегали в лес. Когда наступили холода и дожди, Вова построил маленькое убежище из палок и брёвен. Там была скамейка, на которой мы лежали, прижавшись друг к другу и от счастья не могли говорить.

Похоже, что свидетелей нашей любви было много, но все молчали и не доносили отцу. Вове грозил бы штрафбат, а мне … Секса не было, но были страстные объятия и поцелуи. Я поставила условие, секс – после свадьбы. Это плоды маминого воспитания. Вова уважал это решение, хотя физически очень страдал. Наконец наступило лето. Однажды мы поехали на Ладогу, на побережье. Купались, бегали друг за другом, целовались. Из прибрежного домика вышла старуха, похожая на ведьму, и сказала противным дребезжащим голосом: «Дура, он же тебя бросит, вот закончит службу и уедет». Я разревелась от её наглого вмешательства в наши нежные отношения. Но что Вова меня не бросит, была почему-то уверена. Часто я ждала его дома допоздна, а он не мог вырваться. Я брала в кулачок кактус и если засыпала, рука сжималась и кактус кололся. Я просыпалась и продолжала ждать своего Ромео. Когда Вова уволился из армии и уехал домой, мы продолжали перезваниваться и встречаться в разных городах (Москва, Ленинград, Горький, Таллин). К тому времени родители уже всё знали и смирились с обстоятельствами. Вова поступил на юридический в университет в Горьком, я на исторический в Ленинграде. Собирались пожениться, но у его семьи не было денег на свадьбу. Нас отговаривали, просили подождать год, я не соглашалась. Мне необходимо было вырваться от деда с бабой. У деда был деспотичный характер, к тому же он был запойный.

В октябре 1975 года я пришла работать в Эрмитаж лаборантом в лабораторию научной реставрации монументальной живописи. Вова переехал в Питер, перевёлся в ЛГУ, устроился на работу на фабрику музыкальных инструментов. Сняли квартиру на Тверской в центре.

Благодаря моему упорству 23 августа 1975 года мы поженились. Учились, сдавали экзамены, работали, любили друг друга. Хозяином квартиры был бывший капитан дальнего плавания, поэтому в нашей съёмной квартире было много интересных вещей (нелегальная литература, самиздат, порно и даже пистолет). Вова благополучно нашёл пистолет и играл с ним, до тех пор, пока неожиданно не нагрянул хозяин квартиры. Вова всё отрицал: «Не видел никакого пистолета, ничего не знаю». Потом пистолет вернули хозяину, и нас простили. Конечно, мы были ещё детьми, 20 и 21 год, влюблённые, непосредственные, любознательные. Жить было так захватывающе интересно. Мы только вступали во взрослую самостоятельную жизнь и были безмерно счастливы, несмотря на трудности. Учёба, работа, усталость, отсутствие своего дома, безденежье. Но мы вместе, вдвоем, рядом!