Чтение онлайн

К моему удивлению бабушка быстро согласилась и стала показывать мне купюры и о каждой рассказывать. Купюр было немного, с десяток разного достоинства, царские и керенки. Ну, царские мне было понятно, а вот что за керенки, я о таких деньгах и не слышал, об этом я спросил у любезной бабули, и она мне сказала: «Керенкой называются деньги потому, что после Николая, был какой-то царь Керен, вот в честь его и назвали эти деньги». В царях я тогда не разбирался и мне хватило того, что бабушка рассказала. И вот, в момент нашей беседы с бабушкой, Иван вдруг ни с того, ни с сего говорит: «Бабуль, а ты знаешь, что Сталин вовсе и не Сталин?» Бабка округлила глаза и спрашивает внука: «А кто же он такой?» — «А он Джугашвили, понимаешь фамилия у него такая» — «Ну, раз фамилия то ладно, — согласилась бабуля, — хотя какая-то непонятная, так, а Сталином, почему его зовут?» — «А Сталин, это у него такая партийная кличка» — «Кличка? — удивлённо спросила бабушка, — О, Господи, ну собакам дают клички, это понятно, а ему-то зачем кличка, ведь у него и фамилия есть, пусть и не понятная, и имя есть, взяли, обозвали человека кличкой, нет, это совсем не по-людски». А мы с Иваном и сами не знали, почему Сталина так назвали и поэтому не могли ей объяснить, так и ушли из хаты, оставив бабушку в раздумье.

Ну ладно, хватит воспоминаний давайте вернёмся в город Брест, где я, от нечего делать, хожу по красивой алее парка с чемоданчиком в руках под названием «Балетка». Остановился, посмотрел на часы, до отхода поезда оставалось полтора часа, думаю, надо двигаться в сторону вокзала. Пошёл по тротуару по улице, рядом стоят дома четырёхэтажные и пятиэтажные, построены из красного кирпича. Недалеко от вокзала стояла столовая, на её углу женщина в белом халате торговала пирожками. Увидев пирожки, я почувствовал голод, подошёл к продавцу и спрашиваю: «С чем пирожки?» — «С капустой, с картошкой, с фасолью и луком», — отвечает мне женщина средних лет. «А цена какая?» — спрашиваю. О цене я спрашивал только для того, чтобы поговорить, а то целый день ни с кем и словом не перемолвился: «Та дёшево я продаю, бери, а то после обеда вышла и вот уже два часа стою, и никто даже ни подходит, прямо хоть бросай торговать и возвращайся без выручки». Я стою, раздумываю, какой бы пирожок взять, а сам ей говорю: «Да Вы не расстраивайтесь, раз я к Вам подошёл, значит сейчас за мной очередь покупателей будет. Это всегда так, где я что ни покупаю, везде за мной очередь покупателей выстраивается. Вы вот что, дайте мне один пирожок с капустой и один с фасолью, и, пожалуй, хватит». Женщина заворачивает пирожки, а сама говорит мне: «Да ты что, два пирожочка то берёшь, ты парень молодой, симпатичный, но очень худой, уж такой худой, так что мне тебя просто жалко, тебе надо кушать побольше, возьми ещё парочку пирожков». Пирожки я взять согласился, но вот насчёт того, что худой, я с ней был не согласен. Я тогда в свои двадцать три года, при росте 176 см весил 70 кг, так что мой вес я считал нормальным, в крайнем случае, в спорте я был не утомим. Играя за заводскую футбольную команду, я бегал по футбольному полю два тайма, но если бы потребовалось, я бы ещё два тайма отыграл. Вот такая у меня была физическая форма. Но что касается тёти, которая торговала пирожками то да, по сравнению с ней я был худой, но ведь она работает в столовой, где еды полно, а я, на заводе с железками, так что разницу вы понимаете. Но продавец пирожков мои мысли не читала, накладывала пирожки в большой бумажный пакет и приговаривала: «Пирожочки достану тебе с низу бачка, там они горячее, те, которые теплые можешь сразу покушать, а горячие пусть полежат, потом съешь». Увидев, что у меня в руке чемоданчик она спрашивает у меня: «А ты что это с чемоданчиком, командировочный или проездом?» — «Да проездом я у вас, скоро мой поезд, так что у Вас пирожки куплю и на поезд» — «Ну, так вот я тебе о том и говорю, бери пирожков больше, что по ресторанам тратить деньги ведь они не просто достаются, а пирожочки покушаешь и дёшево, и сердито. Что скажешь не права я?» — «Что Вы не правы, я так не скажу, Вы действительно правы, и поэтому положите мне ещё два пирожка с ливером». Я ей это сказал, а сам думаю, ну куда мне столько пирожков, ведь они такие большие, пожалуй, каждый из них с мою ладонь. Но женщина обрадовалась, что нашёлся такой щедрый покупатель и начала мне упаковывать другой бумажный пакет. Пока мы с ней торговались возле нас начал собираться народ. Сначала подошли мужчина и женщина, видно супружеская пара, и стали за мной как бы в очередь, затем прибежал мальчишка лет четырнадцати, а за ним парень с девушкой, и так образовалась небольшая очередь. Пирожница увидела такую радостную ей картину и говорит мне: «А ведь правду ты мне сказал насчёт очереди, посмотри», и она показала на людей, которые стояли за мной, в очередь за пирожками. А что ей на это сказать, со мной почти всегда так. Купив пирожки, я сел на трамвай и поехал на вокзал. Стою на задней площадке, и рассматриваю улицы дома, ко мне подошла кондуктор и просит оплатить за проезд. Я подал деньги и тут вдруг вспомнил свою первую поездку в трамвае, когда я первый раз был в отпуске. Как вы знаете, я последние четыре года находился за границей в Польше, и поэтому привык к польским условиям проживания. Часто ездил на трамвае, как мы его называли «Сюдемка», и я привык к тому, что подходит кондуктор и спрашивает деньги за проезд таким вопросом: «Пше прошем пана пенёнзе». И вот в тот раз я еду на трамвае из Брестской крепости, что-то задумался, мыслями был где-то на своём заводе, и в этот время ко мне идёт кондуктор, и я думаю, она сейчас будет у меня спрашивать пенёнзе. Я уже приготовился полезть в карман за деньгами и вдруг слышу совершенно русскую речь: «Прошу оплатить за проезд». От такого простого вопроса в моём сознании, произошло какое-то изменение, как будто я оказался в другом измерении. То моё состояние даже трудно описать. Я расплатился, затем кондуктор пошла в обратном направлении, а я смотрю ей вслед и не могу поверить, что я нахожусь в Союзе, а не в Польше. Сейчас я уже привык и в такое положение не попадаю. Покушав в парке на скамейке пирожки, запив нарзаном, который купил у той же продавщицы, я занялся самым важным вопросом, куда спрятать контрабанду которую я вёз с собой по заказу. Долго не думал, куда её спрятать, место заначки как-то пришло само собой, но надо было её туда ещё пристроить. Объём контрабанды был небольшой, но очень ценный, так что опасность была немалая, ни дай Бог если бы я попался с такой контрабандой, то греха не обобрался бы. Странное дело, когда я прятал свой клад, я не думал о том, что могу попасться, и по закону мне влепят, этак лет пять или шесть, и тогда вся моя и не только моя жизнь полетит в тартарары. Но я о последствиях не думал, в данный момент я думал, как сделать так, чтобы операция прошла благополучно, и по всей моей жизни у меня было так. Позже, примерно через сутки или двое, когда у меня было время подумать, и я эти действия прокручивал в голове снова и снова, вот тогда меня брала оторопь, но и то ненадолго. Ну и правильно, что ни надолго, чего теперь бояться когда всё уже позади. Но всё и на этот раз обошлось как надо. Я в целях маскировки по дороге к вокзалу купил пять бутылок «Столичной» водки, положил их в чемоданчик поверх вещей. Это была такая уловка для таможенников, которую мне рассказали старички «контрабандисты», и к этому, надо было знать, что ответить на вопрос таможенника, если он спросит: «Везёте ли Вы запрещённые вещи?» Надо было сказать так: «На запрещённые вещи я ещё не заработал, еду в отпуск первый раз вот только на водку и заработал». Работники таможенной службы ведь не знали, в какой раз человек едет в отпуск в первый раз или третий. Уловка простая но, как ни странно, у меня такая уловка срабатывала без осечки. Разумеется, к этому нужна была психологическая уравновешенность, то, что ты говоришь таможенному стражу, должен в это верить сам больше, чем он. На Польской территории перрона, я почувствовал себя более спокойно, сел в польский купейный вагон, положил вещи в нишу под нижней полкой, достал из потайного карманчика брюк, называемый в простонародье «Пистоном», пятьсот злотых одной купюрой, и пошёл в буфет, что-нибудь купить попить. Когда шёл в буфет, то вспомнил, как я эту купюру в пятьсот злотых перевозил через нашу таможню, когда ехал ещё в Кемерово. А получилось это так. Когда я проходил таможню, молодой парень таможенник, спросил меня, везу ли я, что ни будь запрещённое, ну я как честный гражданин своей страны, сказал ему, что везу польские деньги, одну купюру достоинством пятьсот злотых. Он мне говорит: «Покажите». Я вытаскиваю из «пистона» вчетверо сложенную купюру, разворачиваю её и показываю ему. Он смотрит на купюру и грустным голосом, как бы жалея меня, говорит: «Так это же иностранная валюта?» Я тоже смотрю на злотые и говорю: «Да какая же это валюта, на них и в Польше мало что купишь, а в Союзе, тем более, кому они здесь нужны». Таможенник немного наклонился над стойкой, чтобы я услышал то, что он скажет и тихо меня спросил: «Ну, Вы же их, зачем-то везёте в Союз?» Я тоже слегка наклонился над стойкой и сказал ему: «Я злоты не везу в Союз, это они едут со мной, что бы потом вернуться обратно. Ведь я еду в отпуск и через десять дней я буду возвращаться, а на вокзале во Вроцлаве в шесть часов утра меня никто встречать не будет, вот они мне и пригодятся на такси, да и в поезде куплю что-нибудь покушать или попить». Таможенник слегка улыбнулся и сказал: «Ну, хорошо, Вы меня убедили, надеюсь, Вы говорите правду и верите, в те слова, что говорите. Проходите, пожалуйста». Я последовал дальше и подумал о его словах, о вере в то, что я говорю. Конечно, верю, притом искренно, если бы я в это не верил, Вы бы давно меня поймали, как мою жену Зою. В то время проходить таможенный контроль было легко, ни каких тебе металлоискателей, это теперь их везде наставили, не только там где нужно, но и там где они не нужны, некоторые организации их ставят просто для солидности. Видите ли, по задумке руководства этих организаций, это должно выглядеть так, раз стоит металлоискатель значит организация солидная, естественно и уважение к ней должно быть особое. В повествовании «забегу» далеко вперёд моей непростой жизни, и расскажу о том, как бизнесмены любили металлоискатели в начале лихих девяностых годов. Занимаясь бизнесом, у меня появились двадцать ящиков армянского коньяка «Арарат», в Кемерово я их пристроить не мог и поэтому повёз в город Новокузнецк, по наводке. Приезжаю по адресу, поднимаюсь на крыльцо, где расположен офис нужной мне конторы, открываю дверь, и прямо перед дверью стоит этот самый агрегат, а по его бокам стоят два охранника с пистолетами. Такой охране, да ещё со спецтехникой я крайне был удивлён, ведь это же, не какое-то секретное предприятие, а обыкновенный офис хозяина, у которого были магазин и кафе. Но тогда была мода на вот такие «игрушки» и поэтому их везде ставили. Я хотел пройти мимо этого агрегата, но охрана меня попросила пройти через металлоискатель. Да, думаю, зря вы это сделали, сейчас ваш агрегат взорвётся. На мне, было, тогда столько металла, и драгоценный и просто железо в виде ключей, да ещё пистолет был в кобуре на поясе, а он один весил грамм пятьсот. Ох и гремел же их агрегат, они со мной долго разбирались, почему так сильно гремит их агрегат. Тогда я им показал свои и перстни, часы на металлическом браслете и золотой браслет, одним словом их убедил, и они меня пропустили к своему шефу.

А коньяк я все же хозяину конторы продал, я его убедил в том, что без моего коньяка у него могут закрыться магазин и кафе. Что ни говорите, умение заставить поверить оппонента в то, что ты говоришь, великая сила. Кстати, вера в то, что ты говоришь, меня выручала всю жизнь, если ты сам веришь в свои слова, то и твой собеседник волей или неволей начинает в это верить, конечно, при условии, если он тебя слышит.

Когда я утром добрался до дома, Зоя уже собиралась на работу в госпиталь, туда она ходила пешком. Это было не так далеко, но и не близко. Сначала меня это напрягало, но потом жена меня убедила, что ходить пешком на работу ей даже нравится, ведь в её интересном положении это делать даже необходимо. Этим заявлением она меня как-то успокоила, и я больше вопроса по этой теме не поднимал. Проводив Зою на работу, я тоже пошёл на завод, ведь мне надо было быстрее избавиться от контрабанды. В цеху встретил начальника цеха, он сказал мне, что бы я выходил на работу, я согласился, А что болтаться, лучше работать и зарабатывать деньги. В этот же день, договорились с паном Льяной, что сегодня же поедем к заказчику, чтобы сбыть ему привезённый мною товар.

Встречу он назначил на десять часов вечера, я, разумеется, удивился, что так поздно, но он сказал, что заказчик встретиться раньше не может. Ещё меня удивило то, что на встречу надо было ехать далеко за центр города, где я никогда не был. Но Льяна меня успокоил, что всё будет в порядке, возьмёшь такси, назовёшь адрес, и оно тебя довезёт. Я согласился, а самого червь сомнения грыз весь вечер, до самого отъезда. Обдумывал разные варианты, как себя обезопасить в случае непредвиденных обстоятельств. Решил, что один не поеду, а возьму с собой, кого-нибудь из парней с общежития. Думаю, пойду раньше, пока зайду в общежитие, поговорю там с ребятами, а потом поедем и ко времени успеем. В половине девятого вечера я начал собираться, Зоя увидела мои сборы и с тревогой спросила: «А ты куда собираешься, ты же говорил, что сегодня на тренировку не пойдёшь?» Я, согнувшись, уже надел ботинки, затем выпрямился и говорю: «Мне надо поехать в город по одному очень важному делу, вернусь, примерно к полуночи». О том, что я привёз с собой из отпуска ценный товар на продажу, жена не знала, я ей об этом не говорил из-за секретности операции. Жена настаивала, чтобы я ей сказал, куда я иду, но я ей пообещал, как вернусь, вот тогда и расскажу. На этом и расстались. На проходной завода я встретил Володю «Молдаванина», кликуха у него была такая, он на неё отзывался и не обижался. Поздоровались и я его спрашиваю: «Володя, а ты, куда это на ночь глядя собрался?» — «Да перед сном решил прогуляться за территорией завода, а то всё до чёртиков надоело, и завод, и общага, не дождусь когда контракт закончится, чтобы уехать домой» — «Так, а ты почему в отпуск не поехал, ведь тебе он положен?» — «А зачем, Сеня, ведь у меня срок контракта кончается в декабре, вот тогда и поеду уже совсем. Скучно у нас сейчас в общежитии, как ты женился и ушёл жить на квартиру, так наша жизнь захирела. А как было весело с тобой, бывало на праздник или выходной устроим гулянку, соберутся три или четыре комнаты и гудим до утра, затем что-нибудь не поделим и подерёмся, разобьём носы, а на другой день собираемся, чтобы помириться, снова выпьем, вспомним старые обиды и снова подеремся. Ох и хорошо тогда было. А сейчас живут такие уроды, что спасу нет. Как крысы залезли в норы-комнаты и сидят там, и никому ни открывают, сидят там до следующего утра, а на другой день то же самое. Тоска, Сеня, да и только, даже в госпиталь на танцы сходить не с кем» — «А Виктор Решетько?» — «Так он же с Лидкой из ОТК сошёлся и сейчас живёт у неё» — «Ну, тогда всё понятно, одним словом, из старой гвардии остался один ты. Слушай, Володя, а я к тебе шёл по делу» — «Так говори», — решительно потребовал он. «Володя, ты сможешь сейчас со мной поехать в одно место в город?» — «Так поехали», — быстро согласился «Молдаванин», вот и автобус идёт.

Действительно, к нам подошёл автобус мы сели в него и поехали. Едем в автобусе до кольца седьмого трамвая, Володя молчит, и я молчу. Потом я не выдержал молчанки и спрашиваю у него: «Володя, а ты почему меня не спрашиваешь, куда мы едем?» — «А зачем спрашивать? Если надо, что бы я знал об этом, то ты мне сам скажешь, а если нет, то на нет и суда нет» Затем он немного помолчал и добавил: «Понимаешь, Сеня, после того как ты за меня полез в драку с четырьмя молдаванами и пятым татарином, я тебе верю больше чем себе. Ведь они били меня скопом ни раз, и ни два, приходили в нашу комнату и требовали, чтобы я к ним перешёл жить, раз ты, мол, молдаванин значит должен жить среди молдаван, видишь ли, у них диаспора. А я и их, и их диаспору терпеть не мог, вот они меня и воспитывали кулаками. Мне это не нравилось, но что я один с ними мог сделать, а защитить меня было не кому, хотя со мной в комнате жили три человека. Но они боялись, что и им попадёт. А вот ты не побоялся, пошёл в их комнату и навешал им так, что они забыли, где я и живу. Вот с тех пор ты мне друг до гроба» — «Послушай, Володя, а почему ты в дежурную часть на КПП не заявил? Ведь там находится патруль, он бы принял меры» — «Та понимаешь, Сеня, жаловаться — это похоже на детство, а я уже взрослый человек и жаловаться мне не с руки, да и думал, что они поймут и от меня отстанут. А видишь, поняли тогда когда ты к ним в комнату зашёл. Сеня, вот посмотри, тогда в комнату к этим гадам ты один пошёл, а ведь ни Витька Клименко, ни Решетько, не пошли с тобой, видать, побоялись. А ты вот не струсил, пошёл один, не думая, как всё обернётся» — «Володя, а что тут думать, ты мой товарищ, с которым я живу в одной комнате, делим, с тобой, как говорится, и хлеб, и соль, да ещё ты и старожил нашей комнаты. Знакомил меня с заводом, заводской жизнью, и вот ты, забегаешь в комнату с окровавленным лицом, твои руки прижаты к лицу, а сквозь пальцы струится кровь, и я ещё буду думать, что делать. Нет, Володя, в таких случаях думать некогда, в таких случаях надо действовать. Хотя если бы это было сейчас, возможно я бы и проговорил с ними, но тогда, да и они себя повели по отношению ко мне агрессивно, вот и пришлось кулаки пускать в ход. Да ладно, что теперь об этом вспоминать, было это давно и всё быльём поросло. Хорошо ещё, что дело до суда не дошло, а то неизвестно чем бы кончилось» — «Для тебя, Сеня, может и поросло, а для меня нет, вот потому-то я с тобой еду, не спрашивая, куда и зачем». На трамвайном кольце пересели на трамвай № 7, на польском языке «СЮДЕМКА», и поехали в центр города. Едем дальше опять молча, каждый думает о своём, дорога у нас длинная и время на раздумье хватит.

Я мысленно вернулся в тот вечер, это было 31 декабря, мы вчетвером сидели и встречали новый 1958 год. Я был на заводе ещё мало, но уже успел отличиться в соревнованиях в футболе, и, особенно, в волейболе. Играл я хорошо и поэтому меня быстро узнавали, а при встречах старались пожать руку. Как же, каждый хочет прикоснуться к звёздной руке, хоть и местного уровня. Так вот, сидим за столом, спокойно выпиваем и кушаем. Из выпивки у нас было бутылка Сливянки и шампанского бутылка, так что на четверых хватит. Вечер был в самом разгаре, вдруг открывается дверь и входит какой-то парень и зовёт Володю в коридор. Володя ушёл, а мы сидим и рассуждаем, идти сегодня в госпиталь к девчатам или не идти. Потом решили что уже поздно, поэтому не пойдём, отложили на завтра. Только взяли стаканы, чтобы выпить, вдруг с треском открывается дверь, в неё влетает Володя, с зажатым руками лицом, через пальцы которых струится кровь, и буквально валится на свою койку. Я схватил полотенце и быстро под кран, что бы намочить его и вытереть Володе кровь, а Решетько говорю: «Витя, намочи ещё одно полотенце и дай мне его. Общими усилиями мы привели пострадавшего, в кое-какой порядок, осмотрел его повреждения и я остался доволен, что повреждения были не велики, разбит нос, но не сломан, и верхняя губа с внутренней стороны тоже была разбита. «Ладно, — говорю, — Володя, ничего страшного, а теперь расскажи, что же произошло?» Из его рассказа стало понятно, что у него с его земляками произошёл конфликт, а причиной стало то, что он живет в комнате с русскими, пьёт с ними водку, хотя мы водку никогда не пили, если выпивали, то только вино и то немного. Володя дальше рассказывает: «Они, мол, говорят, учишься у них плохим привычкам, а главное, ходишь с русскими парнями в госпиталь, к русским женщинам. По их понятию, молдаванину так вести себя не пристало, он должен жить среди своей национальности и только с ними общаться». Володя замолчал, сидит, повесил голову. «Выходит здесь назрел национальный вопрос», — подумал я. «А что дальше было, — спрашиваю я его, — кто тебе лицо разбил?» — «А дальше я говорить не буду, так как они о тебе говорили плохо» — «А что именно? Говори же, Володя, что ты как кисейная барышня раскис, какие-то нерусские нас с тобой, русских, терзают, а ты молчишь» — «Они мне сказали, а с Семёном, чтобы мы тебя больше не видели, он на тебя плохо влияет, да и вообще ведёт себя заносчиво, как будто он здесь самый главный. Он думает, если он спортсмен, то значит ему всё позволено. Ну, а потом ещё о столовой сказали, в смысле, что все стоят у окошка за едой, а ему повариха Зоя на подносе еду на стол подает. Лично им это не нравится, так они сказали. Ну, дальше я их слушать не стал, послал их подальше, повернулся, чтобы уйти в свою комнату, в этот момент один из них меня и ударил» — «Ладно, — говорю, — пойдём, там разберёмся». Тут Володя схватил мне за руку и говорит: «Сеня, ни ходи туда, там их пятеро мужиков, мы с тобой с ними не справимся» — «Подожди, Володя, а почему пятеро, их же там четверо живёт?» — «Так у них постоянно тусуется татарин, они же мусульмане вот вместе и держатся. Этот татарин собирался жениться на Дине, а ты ему помешал, потому что стал с ней встречаться и это его до сих пор злит. Вот он молдаван против тебя и настраивал, никак за Дину тебя простить не может» — «А что, Володя, молдаване тоже мусульмане?» — «Да некоторые мусульмане, в частности, те, которые живут в той комнате, мусульмане» — «Ладно, — говорю, — на месте разберёмся».

Если коротко, то в комнате противников, мы практически не говорили, один из Вовкиных земляков буквально налетел на меня, но получил сильный удар моей левой в лицо, свалился на пол, и на этом аудиенция закончилась. Я ждал, что остальные его друзья набросятся на меня, но они сидели, опустив головы и даже попыток не делали, чтобы защитить своего товарища. На второй или третий день после этих событий я пошёл в клуб, чтобы поиграть в бильярд, там, у стола находилось несколько офицеров нашего завода. Как только я подошёл к бильярдному столу, наши заводские офицеры один за другим начали меня поздравлять и при этом каждый что-то говорил, вроде того: «Ну, Сеня молодец, вот это удар, одним взмахом два зуба на вылет». Мне было не понятно, откуда они знают, что именно два зуба были выбиты в момент посещения мною молдавской комнаты. А ещё мне было ужасно неудобно за то, что они меня поощряют за мои хулиганские действия. Ведь какими бы благородными позывами я это не мотивировал, а всё-таки мои действия в той комнате смахивали на хулиганские. Позже стало известно, что потерпевший написал заявление нашему заводскому следователю, о том, что я его избил. Я ждал вызова к следователю, и оно состоялось. После праздников меня вызвал к себе наш заводской следователь. Но он мне объяснил причину вызова.

Оказывается, во время моего визита к Володиным землякам, один из них потерял два передних зуба, и сказал, что я их ему выбил. Его заявление было похоже на правду, и я отпираться не слал. Там же у следователя я встретился с потерпевшим, и следователь посоветовал нам помириться, а мне сказал, чтобы я оплатил лечение недостающих зубов у потерпевшего в результате наших разборок.

Я пообещал, что дам ему деньги на лечение зубов. На том и помирились, правда, деньги он с меня так и не взял, хотя я ему их предлагал. Почему? Не знаю, Вовка такой феномен мне тоже не мог объяснить, но при этом сказал: «Вообще-то они жадные, даже на еде экономят, но почему он не взял деньги, меня удивляет. Может они гордые и поэтому твои деньги не стали брать». Не знаю, но факт остаётся фактом от моих денег он отказался, а заодно со мной при встрече не стал здороваться. Ну и хорошо без этого мы поживём. Но зато после моего посещения молдавской диаспоры они, Володю оставили в покое, как будто он для них престал существовать. Но больше всего пострадал татарин, который находился в той же комнате и сетовал на то, что я хочу у него отбить Дину, кстати, тоже по национальности татарка. Он усиленно хотел жениться на ней и своего добился. Они поженились. Правда до этого Дина вела весёлый образ жизни. Весело знакомилась с заводскими парнями и через некоторое время так же весело с ними расходилась. Ну, и правильно, а что тянуть, не хочет жениться, и до свиданья другого найдём, благо холостых парней на заводе работает человек сорок. Будущий муж Дины знал это, но всё-таки женился. Спрашивается, почему он это сделал? Думаю, причин было две. Первая, это потому что они оба были по национальности татары, и, как он говорил своим друзьям, что родители его настаивали, чтобы он обязательно женился на татарке, жену другой национальности они в свой дом не примут. Вторая же причина, и думаю, она была главной, это то, что у него буквально через месяц заканчивался срок пребывания за границей, а Дина на заводе работала всего от силы три месяца, то есть, срок пребывания за границей у неё только начинался. И вот он рассчитывал, что когда он на ней женится, то и его оставят за границей ещё на три года. Но из его затеи ничего не получилось, для завода он оказался не таким ценным специалистом, и наше заводское начальство не захотело заниматься бумажной волокитой. Поэтому муж Дины уехал, а Дина осталась, и я думаю, что она об этом не жалела. Ну вот, пока я вам рассказывал, мы на трамвае, приехали на площадь, сейчас возьмём такси и поедем по адресу. Когда подъехали по адресу, то на углу шестиэтажного дома я увидел фигуру человека, подумал, что это, наверное, Льяна меня ждёт и не ошибся.

Увидев нас вдвоём, он ничего не сказал, но как-то поёжился, как будто от холода, и это в тёплый летний вечер. Мне это показалось странным, и я взял его под локоть отвёл в сторонку и спросил: «Сильвестр, в чём дело, что тебе не понравилось?» — «А зачем ты его привёл с собой?» — «А ты что хочешь, что бы я один с ценным грузом ехал по твоему воровскому городу, и чтобы меня обворовали, а может даже и убили?» — «Нет, я этого не хочу, — миролюбиво согласился Сильвестр, — Ладно, пойдёмте к заказчику», — поторопил меня он. Льяна пошёл впереди, мы с Володей за ним. По лестнице поднялись на четвёртый этаж. Сильвестр позвонил в квартиру, дверь открыла женщина, увидела Льяну, заулыбалась, а затем на площадке увидела и нас, и лицо её стало серьёзным, но всё же пригласила заходить в квартиру. Я, с порога осмотрел квартиру, она мне показалась богато убрана, стены затянуты гобеленом, на окнах и дверях висели бархатные шторы, на стенах висели какие-то картины, а на полу лежал большой ковёр. «Да, — думаю, — живут же люди».

Пока я осматривал квартиру, из другой комнаты вышел мужчина, как мне тогда казалось, пожилого возраста, этак лет пятьдесят, он спросил у Сильвестра, с кем ему иметь дело, тот показал на меня и хозяин квартиры пригласил меня в свой кабинет. В его кабинете стоял массивный стол, стеллажи с книгами, в углу стояло кожаное кресло, а с потолка падал тёплый свет от абажура. Одним словом, очень богато, я такое видел впервые. Хозяин сам сел за письменный стол и меня пригласил садиться. И мы начали с ним торговаться. Приблизительную цену своего товара я знал, мне об этом сказал Льяна, но я также предполагал, что названную цену он уменьшил минимум вдвое, ведь он тоже хотел на этом товаре заработать, вот с этого я и исходил. Так что, ориентир цены у меня был, и поэтому можно было торговаться. Конечно, в этих гобеленах и бархатах я чувствовал себя не очень уверенно, на меня давило всё это богатое убранство, но это до тех пор, пока хозяин дома не поинтересовался о товаре. Он как-то осторожно спросил у меня: «Что вы имеете за товар?» Я ему так же вкрадчиво и осторожно сообщил: «Золотые мужские часы, и десять грамм платины, есть ещё фотоаппарат «ФЭД» если вы всё это возьмёте, то я за свой товар хочу иметь шестнадцать тысяч злотых». Мой оппонент округлил глаза, покачал головой, затем помолчал, наверное, обдумывая моё предложение, и только потом, как бы, не уверенно, сказал: «Это, наверное, будет дорого». Затем продолжил: «Я бы мог купить, у вас этот товар, но за меньшую стоимость, примерно, за десять тысяч злотых. Хотя сначала покажите свой товар, потом будем определяться с ценой». Я из своей спортивной сумки достал фотоаппарат, а часы и остальные ценности были у меня во внутреннем кармане куртки. Всё это я положил на стол возле себя. Я не хотел в чужие руки отдавать свои ценности. Хозяин кабинета это понял и не стал в руки ничего брать, а взял лупу наклонился над столом, и стал рассматривать товар. Затем он меня попросил вытащить из футляра фотоаппарат. Я вытащил, он его со всех сторон осмотрел и затем сел на своё место. По всему было видно, что мой товар ему понравился. Затем мы снова стали с ним торговаться. Он снова предложил мне цену за весь товар 10000 злотых. Меня такая цена, естественно, не устраивала и я начал хвалить свой товар. Я ему говорю: «У меня товар очень ценный и привлекательный на международном рынке, но Вы даете цену, не достойную его». Покупатель, на какое-то время замолчал, видно, что-то подсчитывал, я тоже молчал, думал, как мне поступить, стоять на названной цене, или её снизить. Я знал, что покупатель товар сбывает за рубежом, так что за мой товар он возьмёт за границей валюту, и стоимость в злотых будет минимум в два, а может и в три раза дороже, той цены, которую я назвал. С другой стороны мне нельзя отпугнуть покупателя, ведь у меня другого покупателя нет и поэтому надо с ним договориться. Молчали не долго, и своим молчанием он как бы давил на меня. Конечно, преимущество было на его стороне, так как торговля шла на его территории, да и хозяин квартиры гораздо старше меня и, разумеется, опытнее, но мне, в любом случае, надо держаться своей линии, иначе я проиграю.

Первым молчание нарушил хозяин квартиры, он посмотрел на меня а затем сказал: «Знаете что, давайте сначала попьём чаю, а затем окончательно решим, что делать дальше». Он, не дожидаясь моего согласия, поднялся с кресла, подошёл к двери, открыл её, затем позвал хозяйку дома и что-то ей сказал по-польски. Мне его затея совершенно не понравилась, думаю: «Он в чай плеснёт какого-то зелья, и я соглашусь с его ценой. Нет, чай я пить не буду, пусть он его приносит, ставит предо мной, а пить я его не буду». Хозяин квартиры, дождался хозяйку у двери комнаты, взял из её рук поднос, и поставил на стол. Затем вернулся к двери и закрыл её. Хозяин расставляет чашки с чаем, на блюдца кладёт чайные ложечки, а я сижу и думаю. Хорошо было бы, если бы Володя, сидел рядом со мной, я бы себя уверенней чувствовал, а то в этих хоромах да ещё с этим зелёным варевом, что в чайных чашках, как-то уверенность теряю. Но нет, думаю, надо набраться мужества и повернуть путь торговли в свою сторону, чтобы инициатива исходила не от него, а от меня. А в это время хозяин уже пьёт чай и мне говорит: «Пейте чай, чего же это Вы не пьёте?» Я набрался смелости и говорю ему: «Знаете, у нас в России не принято, не закончив дела, обмывать его, вот давайте все дела сделаем и тогда я с удовольствием попью с вами чай». Хозяин немного помолчал, затем говорит: «Ну, хорошо, давайте сделаем по вашим Российским правилам. Так вот, я хочу к своей, ранее названной цене, за ваш товар, добавить две тысячи злотых и будем считать, что сделка свершилась. Я немного подумал и говорю ему: «Если Вы к названной Вами цене добавите три тысячи злотых, вот тогда сделка свершилась». Хозяин улыбнулся и говорит: «Ну, хорошо, пусть будет три тысячи злотых, а общая сумма тринадцать тысяч злотых, так?» Я сказал, что так будет правильно, руками подвинул к нему, лежащий возле меня товар, он всё аккуратно через лупу ещё раз осмотрел, а как же, ему же его надо везти за границу продавать, надо, чтобы всё было тика в тику. Кстати, хозяин квартиры хорошо говорил на русском языке, но имя своё не назвал, поэтому я его в своем описании по имени и не называю. Получив деньги за товар, я вышел из кабинета хозяина в зал, Володя, меня увидел и покачал головой, то ли в осуждение моей долгой отлучки, то ли жалея меня. Домой приехал я поздно, уже в первом часу ночи, хотя назад мы с Володей ехали на такси. Кстати, Володе я так и не сказал, куда мы ездили и зачем, операция была секретная и лишние свидетели тут не нужны. Может он, конечно, и догадывался, что за поездка у нас была, но догадываться это одно, а знать точно это совсем другое.