Чтение онлайн

Бригадиром мама проработала недолго, потому что она с раннего утра до темноты находилась в поле, а дети были представлены самим себе. Через некоторое время она поняла, что так нельзя и оставила бригадирство.

В дополнение к сказанному, хочу написать ещё об одной благородной способности нашей мамы, а именно, умении лечить людей и животных от змеиных укусов. Такое умение мама унаследовала от своей мамы, а моей бабушки, Пастелины Ласун. Бабушка, так же как и мама лечила от змеиных укусов. Мама рассказывала, что на старом хуторе Гашуне, в их огороде, то и дело паслись животные, которых её мама лечила. Точно также, в нашем огороде паслись животные: то корова, то лошадь, а то и вместе. Я, хорошо запомнил одну лошадь, которая пострадала от укуса гадюки. Она дневала и ночевала в нашем огороде, и мама её лечила, для этого она сама готовила специальный состав, который она называла мазью. Готовила она эту мазь из жёлтой глины, молочного кисляка и ещё чего-то того, что я не знаю. Процесс приготовления мази, был долгим, кропотливым, она поочерёдно горстью накладывала в ведро, то глину, то через пальцы лила туда из кувшина кисляк, и при этом что-то шептала. Затем, всё это перемешивала и продолжала наговаривать, делала она это до тех пор, пока смесь не становилась похожей на мазь. Затем, она с ведром, в котором лежала мазь, шла в огород к лошади, садилась на небольшую скамейку, которую приносила с собой, и приступала к лечению. Я, парнишкой был любопытным, и за всеми её действиями наблюдал. Мама не запрещала мне это делать, а наоборот поощряла, говорила: «Смотри сынок, и учись, научишься, будешь людям добро приносить, да и кусок хлеба заработаешь, что, как ты понимаешь, в жизни не лишнее». Но я не научился, не знаю почему, возможно, не было такого дара, как у мамы, а возможно, наступило другое время, да ещё, я рано от дома оторвался, и поэтому учение прекратилось. Хоть я и не научился лечить, но я вкратце опишу, в частности, как она лечила лошадь, о которой я уже упомянул. Как-то я с мамой пошёл в огород лечить лошадь. К лошади я подошёл первым, стал гладить её по холке, они это любят, а сам смотрю, куда же гадюка её ужалила и увидел, на брюхе лошади большую шишку, размером с две человеческих ладони. Ни чего себе, думаю, какой шишак, наверное, лошади больно. В это время подошла мама, вытащила из кармана передника чистую белую тряпочку, под названием хустка, подала мне и сказала: «Как только у меня на лице появится пот, то вытирай его, но делай это осторожно, чтобы не отвлекать меня от дела и не испугать лошадь». И она приступила к действу. Сначала мама делала руками какие-то круговые движения вокруг опухоли, вроде как гипнотизёр делает пассы, при этом что-то нашёптывала, затем осторожно начала прикасаться руками к больному месту лошади, не переставая шептать. Лошадь стояла спокойно, как будто знала, что ей делают добро, а мама продолжала действовать. Я стоял рядом и следил за выражением маминого лица. Оно стало напряжённым, слегка покраснело, на шее вздулись кровеносные сосуды, лицо начало покрываться потом. Я, осторожно промокал её лицо и шею. Этот процесс длился довольно долго, наверное, минут сорок, затем мама с трудом поднималась и тяжёлой походкой шла домой. В хате ложилась на кровать и отдыхала в пределах часа, а иногда и двух часов. Вот такой нелёгкий труд, это врачевание. И потом мама каждый раз меня брала собой, когда шла лечить животное, с прицелом что я научусь её делу. Но этого не случилось, по-видимому, за малости лет, а затем, как я уже писал, я уехал из дома к брату Андрею в село Ипатово. Не знаю, жалеть об этом или нет. Но, точно, после того, как я маме помог лечить лошадь, я у неё стал постоянным помощником, как бы ассистентом, что-ли, ни одно лечение без меня не обходилось. Вот так, а вы думали. В продолжении темы лечения от змеиных укусов, расскажу ещё пару случаев.

Это было летом 1949 года. Я приехал домой в хутор Северный из села Ипатово, где я тогда учился в школе. Мне было уже четырнадцать лет, я считал себя взрослым и сразу у родителей попросился работать в колхозе. Они не возражали, и мы со старшим братом Григорием стали работать на одном комбайне, на соломокопнителе. В один из дней, в обед, к поварихе, что привезла обед, собрались все колхозники, которые работали на трех комбайнах. Народу набралось довольно много, человек двадцать. Обедали весело с шутками да прибаутками. Молодёжь 14–16 лет, быстренько поели и отошли от старших товарищей в сторонку, создали свой кружок и продолжали веселиться. Вдруг кто-то из девчонок крикнул: «Гадюка». Все бросились врассыпную, кто куда, один мой брат Григорий побежал не от гадюки, а, наоборот, к ней. Схватив её за хвост, приподнял, и вся молодёжь, в том числе и я, увидели, что это не гадюка, а небольшой змеёныш.

У всех сразу пропал страх, и все собрались вокруг Григория. А он, что бы похвастаться перед девчонками, какой он смелый и ловкий, брал змеёныша за хвостик, то пальцами одной руки, то другой, при этом приговаривая: «А попался, будешь знать, как пугать наших девчонок». Сказав такие слова, он выступил как защитник слабого пола, а он, этот самый слабый пол, приосанился, потянулся ближе к защитнику, все наперебой хвалили его, какой Гриша смелый и ловкий. А Григория от похвалы понесло, он теперь не перекладывал божью тварь из руки в руку, а подбрасывал вверх одной рукой, а ловил другой. Я смотрел, смотрел на это его бахвальство сказал брату: «Гришка, ты бы отпустил его, змеёныш уже большой, укусит тебя за палец, так мало не будет». Но Григория понесло, он никого и слушать не хотел, продолжал бахвалиться. Затем кто-то из девчонок тоже сказал Григорию, что гадёныш его может укусить. «Да что вы заладили, может укусить, может укусить. Наша мать лечит от змеиных укусов, и все гадюки это знают, так что кусать меня они не посмеют».

Только он это проговорил, как змеёныш, цап его за большой палец правой руки. Григорий взвыл от боли, машинально махнул рукой, и детёныш гадюки полетел в бурьян. На какое-то время наступила тишина, брат, бледный как стена, стоит и смотрит на свой пораненный палец и не знает, что делать. Я тоже посмотрел и увидел, что на месте укуса появились два красненьких пятнышка, затем они прямо на моих глазах начали увеличиваться, всё больше и больше, и затем кровь потекла на землю. Все стояли в нерешительности и тоже не знали, что делать.

Вдруг Григорий взвыл и рванул с места с такой силой, что девчонки от неожиданности взвизгнули, а затем рты закрыли руками, а раненый понесся по стерне, со скоростью курьерского поезда, с целью скорее добраться до мамы, чтобы она полечила. Когда Григорий исчез из вида, все дружно заговорили, девчонки жалели его, парни не уверенно осуждали, а старшее поколение сказало: «Не будет бахвалиться, впредь будет ему наука».

Уже поздно вечером, когда я вернулся с поля, то узнал, что Григорию от мамы сначала попало по первое число и только потом она начала его лечить. С обмотанной тряпкой рукой, он долго болтался по хутору, а что, больной! Что тут сделаешь. Таких случаев, как с Гришкой, было у нас в хуторе несколько, и мама всех вылечила, но был один случай в её практике, архисложный, она не хотела браться за лечение, уж больно всё было запущенно. Я сейчас постараюсь об этом написать как можно подробнее.

Это было летом, в 1947 или в 1948 году, точно не помню, так как времени прошло много. Дело было в середине лета, солнце повернуло к закату, отец с матерью сидели во дворе и занимались каждый своим делом, мы, младшие дети, тоже были здесь же, а взрослые были ещё на работе. Мама с тато делали свои дела и вяло переговаривались, мои сестра Рая и брат Миша играли где-то на улице, а я тоже был занят, сидел на порожке хаты и на всё, что делали родители, с интересом глазел. Вдруг, я услышал, как к нашей хате подъехала бричка, родители тоже это услышали и смотрят в сторону ворот, ожидают, кто же появится. Мама говорит: «Кто же это к нам приехал? Ивану с поля ещё рано, Григорий домой ходит пешком, прям ума не приложу» — «Ну что ты гадаешь? — сказал ей отец, — вот придут во двор, тогда и узнаем.

Я, как самый шустрый в семье, да ещё и не терпеливый, ждать не стал, когда они придут, и мигом оказался у ворот. Смотрю, стоит бричка, запряженная парой лошадей, по ним было видно, что бричка прибыла из далека. Два рыжих коня стояли в упряжи, шерсть на них мокрая от пота, а бричка покрыта слоем пыли. На бричке сидели мужчина и женщина средних лет, а в кузове брички лежала молодая женщина, в крайнем случае, мне она такой показалась. Я ещё подумал, а что она лежит, не заболела ли, но развить мою мысль мне не дал мужчина, который к этому времени уж слез с брички и обратился ко мне:

— Слухай, хлопчик, ты из цэй хаты?

— Так, — ответил я.

— А мама дома?

— Дома, а что ей сказать? — в свою очередь, спросил я.

— Да ничего не надо говорить, мы сейчас сами пойдём во двор, — сказал мужчина.

Подождал, кода его жена спустится с брички, и они вдвоём пошли во двор. Я быстрее их прибежал к родителям и сообщил им новость. Мама сидела на скамеечке и что-то делала, между прочем, сколько я её помню, она всегда что-нибудь делала, без работы не сидела. Во двор вошли приезжие и спросили, здесь ли живёт Пелагея Савельевна? Мама сказала: «Да, это я».

Затем, мужчина сбивчиво начал рассказывать о цели своего приезда. Он говорил долго, во многом невпопад, часто повторяя сказанное, от волнения потел, неоднократно повторял слова: дивчина, гадюка и врачи плохие. Наконец, мама поняла что их дочь укусила змея, и они её привезли к ней на излечение.

— Где ваша дочь? — спросила мама.

— Да, там, в бричке, — ответили приезжие хором.

— Ну, пойдёмте, посмотрим, как там и что.

Мама идёт к бричке, я рядом с ней, а как же, как ни как ассистент, я должен быть рядом. Мы подошли к бричке, в ней на куче соломы лежала молодая девушка с симпатичным лицом, она смотрела на нас и мило улыбалась. Да, подумал я, как она, в таком положении ещё и улыбается? Но видно было, что она ещё до нас наплакалась и плакать было уже нечем, осталось только улыбаться.

Прошло очень много лет, но я до сих пор помню это прекрасное личико. Оно было кругленькое, типа кошечки, кожа белая, волосы русые, брови тёмные, но не чёрные, глаза серые с синевой, я ещё подумал, как такую милую девушку не взять к нам домой и не вылечить её? Одним словом, она мне очень понравилась, и я бы с удовольствием оставил её у нас на излечение, а лучше насовсем. Но, у мамы на этот счёт было другое мнение. Возле брички мама посмотрела на девушку, та с ней поздоровалась, мама в ответ только кивнула ей головой, я тоже кивнул головой, а как же, как ни как, я ассистент доктора. Но моего кивка, кажется, никто и не заметил, но я обижаться не стал, ни в этом суть. Главное, надо девушку спасать, но как? Мама посмотрела сначала на девушку, затем сказала: «А ну, девонька, покажи, что у тебя болит?» Девушка попыталась подняться и дотянуться, чтобы поднять покрывало, а затем и подол юбки. Но, ей это было сделать тяжело и поэтому, мама сама подняла сначала покрывало, которое лежало на ногах девушки, затем приподняла подол её юбки и увидела то, что стало с её ногой. Это была уже не нога девушки, а нога слона, так её разнесло, цвет её был пунцово-красный, коленки видно не было, нога стала ровной как бревно. Мама снова закрыла ногу девушки, а родителям сказала всего одно слово: «НЕ ВОЗЬМУ». Одно это короткое слово, повергло приехавших людей в шок, у них была только одна надежда, а сейчас и её не стало. Мама пошла во двор, родители девушки за ней. Мать девушки плачет, девушка тоже, а я стою у брички и не знаю, что сделать, чтобы мама оставила её на лечение. Девушка, перестала плакать, оторвала платок от глаз, и спросила у меня: «Это твоя мама?» Я кивнул головой. Затем она говорит: «Хорошо бы было, если бы я осталась у вас, и она стала бы меня лечить, попроси её, я тебя очень прошу», — сказала, откинулась головой на подушку, закрыла глаза и замолчала. Я понял, что она со мной разговаривать больше не будет и пошёл во двор. Иду, а сам думаю, я бы с удовольствием выполнил просьбу девушки, но как? У нас в семье не принято детям вмешиваться в дела взрослых, прямо не знаю, как и быть.

Придя во двор, я там услышал настоящую драму. Родители девушки просят маму взять их дочь на лечение, а мама отказывается, потому что время упущено и вылечить её просто невозможно. Приезжие начали снова умолять взять их дочь на лечение, мотивируя тем, что обращаться им больше некому. Говорили: «Вы, Пелагея Савельевна, последняя надежда для нашей дочери и нас, её родителей. Мама сидела на лавочке, молча штопала, чьи-то штаны, я подошёл и сел с ней рядом. Она спросила у меня:

— А ты зачем пришёл?