Чтение онлайн

Но главное, был хлеб, его заказывали всё больше и больше. Теперь в производстве были задействованы, две печи, Настина и тёти Паши, в работу подключилась и тётя Ульяна, хлеб пошёл потоком. Настя с Иваном уже не могли унести весь заказ, к ним подключилась тётя Ульяна.

С базара Настя с тётей Ульяной муку привозили на бричке, которую там же и нанимали. Всё закрутилось колесом, только успевай, работай. А тем временем в каменоломне Настю теперь ждали не небольшая горстка рабочих, а считай половина работающих. И всё заинтересованные рабочие, к обеду с надеждой посматривали на пригорок, где должна появиться Настя, с хорошим домашним хлебом. Как только Настя появляется на пригорке, сразу по каменоломни, в этой огромной чаше, слышится гомон, чуешь, хлиб идэ, чуешь, хлиб идэ, затем всё громче и громче, и вот уже гудит вся огромная котловина карьера, чуешь хлиб, чуешь хлиб. Эти слова чуешь хлиб, эхо разносит по всей котловине и слышится уже, не чуешь хлиб, а чухлиб, чухлиб, чухлиб. И слово «ЧУХЛИБ» будет звучать до тех пор, пока рабочие не убедятся, что все это слово услышали. А тем временем в каменоломне нарастал хлебный конфликт. Те, кто до Насти продавал свой ужасный хлеб, возмутились, тем, что кто-то неизвестный залез на их территорию, и перебивает им торговлю. По какой-то причине, старого поставщика, поддерживал и управляющий, но сам он этот вопрос решить не мог, он ещё не забыл, чья Настя дочь, и с этим вопросом решил обратиться к гетману, мол, пусть он даст команду, и тогда я этим самозванцам дорогу закрою в каменоломню.

К гетману отправился управляющий со своим помощником. Гетман к тому времени почувствовал себя лучше, стал выезжать на стройку, правда, в каменоломню не ездил, далековато, здоровье ещё не то. Гетман выслушал управляющего, задал несколько необходимых вопросов, затем сказал: «Ну, если жена Тараса, (слово «Настя» он избегал говорить) печёт такой хороший хлеб, и рабочим он нравится, то пусть она и поставляет. Управляющий начал возражать, что, мол, жена Тараса самовольно залезла на чужую территорию, мол….» Он не успел договорить слово, как гетман в гневе вскрикнул: «Как это залезла на чужую территорию, ты что забыл, чья каменоломня, а жена Тараса — это моя дочь Настя. Запомни это, а то ты, холоп, у меня будешь не управляющим, а рабочим, и орудовать будешь ломом и кайлом. Запомни, мне надо много, камня, очень много, заказы идут один за другим, а хорошо могут работать, только здоровые люди, те, которые хорошо питаются». Управляющий понял, что расстроил хозяина и отошёл в сторону, а его помощник, стоял рядом с гетманом. Хозяин посмотрел на него, пальцем подозвал, и уже спокойным тихим голосом, как будто это была тайна, спрашивает: «Скажи, а ты сам Настин хлеб видел?» Помощник выпрямился, как перед генералом, и говорит: «Не только видел, но и ел ох и гарный хлиб она готовит, прямо объедение, настоящая мастерица, да и только». Гетман выслушал и также тихо сказал: «А что ты хотел, ты же знаешь, чья она дочь, а затем добавил, сегодня же возьми Настину лошадь и таратайку, на которой она ездила на стройку отгони в Каменку и отдай Насте, так ей будет легче справляться с работой, всё идите», — скомандовал гетман.

С появлением транспорта дело пошло веселей, Тарас из каменоломни ушёл и полностью переключился на доставку хлеба в карьер и теперь, по каменоломне к полудню, только и слышна перекличка рабочих, чуешь, хлиб привезли, чуешь хлиб, чуешь хлиб. И так повторялось каждый день в течение нескольких лет. Прошли годы и «чуешь хлиб», переросло в чухлиб. Как только Тарас, по какой то причине, задерживался, то рабочие друг друга спрашивали, не видел Чухлиба, что-то его долго нет. За долгие годы слово Чухлиб так прикипело к Тарасу, что иначе его больше никто и не звал, и поэтому слово Чухлиб и стало его фамилией, если надо было Тараса, куда записать, то так и записывали: Чухлиб Тарас. Под этой фамилией крестили своего первенца Васю, а Вася, кода вырос, стал Чухлиб Василий Тарасович, Василий Тарасович передал фамилию Чухлиб, своему сыну Ефиму, то есть, Ефиму Васильевичу, а тот своим детям, в том числе, и Кондрату Ефимовичу. Ну а что дальше произошло с нашей фамилией, я уже писал, и вы это уже знаете, так что повторяться не будем.

А теперь перенесёмся, примерно на полтора века вперёд, в село Ипатово, в то место, где я изучал свой новенький паспорт. Помните? Изучив паспорт, его содержимым я остался доволен, снова положив паспорт в карман, я довольный отправился домой, не зная какое меня ждёт испытание на этом пути. Не доходя до своей калитки, впереди, метрах в ста от меня, я увидел клубы пыли, гусей и курей, которые с криком вылетали из облаков пыли, и разбегались в разные стороны. Что-то случилось, подумал я. Когда пыль приблизилась, я увидел пару лошадей, которые неслись с невероятной скоростью, по грунтовому тротуару, в мою сторону, сметая всё на своём пути. Бричку, за клубами пыли, я сначала не видел, но уже догадался, по грохоту колёс, и потому, как дружно рядом скакали лошади, что она там есть. Так близко друг к другу лошади могут бежать только в упряжке. Первая моя мысль была отойти в сторону и пропустить, упряжку, пусть кони несутся куда хотят.

Но я, по пути, видел, что там недалеко у дома на этой же дороге играют дети, и за своей игрой они могут и не видеть, что к ним приближается беда, виде этой разгорячённой пары коней. Да и мало кто ещё попадётся им на пути. И я, решительным шагом, пошёл на встречу сумасшедшей упряжке. Подняв руки верх и размахивая ими, я шёл и кричал: «СТОЙ! СТОЯТЬ!!!» И эти слова я повторял, громко, ритмично, настойчиво. Скажу откровенно, сначала мне не было страшно, я хоть и медленно, но всё же уверенно шёл навстречу упряжке. Но, когда упряжка, была от меня недалеко, и мне отлично было видно головы лошадей, их расширенные глаза, раздутые ноздри, а за лошадьми, бричка на высокой скорости, мотается из стороны в сторону, тут понял, что лошади испуганы, несутся, как сумасшедшие, и попадаться на их пути, смерти подобно. Но у меня и даже мысли не было, отойти в сторону. Мчащиеся лошади от меня совсем близко, и я вижу, как они вытянули свои головы, прижали уши к гриве, а что это значит? Я знаю. А это значит, что лошади несутся галопом во весь аллюр, и перед собой они видят плохо, меня, могут и не заметить, их взгляд устремлён назад, на то, от чего они убегают, и ещё, в таком положении, они видят плохо и сбоку. И тут в моём сознании промелькнула предательская мысль: «А вдруг они, в самом деле, меня не увидят, что тогда?» Ведь в таком случае, от меня может, останется, только мокрое место, но я не стал развивать эту мысль и быстро, отогнал её. Ещё решительней замахал руками, и продолжал подавать команду голосом. Тут я увидел угрожающий мне, торец дышла телеги, он был окрашен в красную краску. В моём сознании появилась такая трусливая мыслишка. А что если это дышло, на такой бешеной скорости, ударит меня в грудь, да оно же меня насквозь пробьёт. От этой мысли у меня по спине поползли мурашки страха, так медленно ползут, сначала охватывают лопатки, затем начали сползать по спине вниз. У меня было ещё время отскочить в сторону, но я, тут же вспомнил, одну патриотическую фразу: «А КТО ЖЕ, ЕСЛИ НЕ Я». И отогнав от себя предательски малодушную мысль, решительно стоял на месте. Во мне, почему-то была уверенность, что я эту пару разгорячённых коней остановлю, быть того не может, чтобы я, лошадник, который вырос среди лошадей, не справился с ними. А тут еще лошадки подали мне обнадёживающий знак, они оба дружно подняли уши, в таком случае лошади смотрят вперед, значит, они меня увидели. И в этот же момент, прямо передо мной кони резко затормозили, да так, что дышло на метр вылезло вперёд, и сдвинуло хомуты до лошадиных ушей. Как только лошади остановились, я сразу их узнал, они из колхозной базы села Кугульта, я их там раньше видел во дворе.

Лошади остановились, но они разгорячённые, топают ногами, храпят, белками своих глаз, водят туда-сюда, видно было, что они сильно напуганы, и если их сейчас не удержать, то они сорвутся с места и снова понесутся неизвестно куда. Я, уверенным шагом, подхожу к лошади, которая была ближе ко мне, и начал с ней разговаривать. Хочу взять её под уздцы, но она не даётся, высоко подняв голову, но благодаря моему росту, я дотянулся до повода, крепко взялся за него у самых уделов, сжал их, что бы лошадь почувствовала, что радом с ней опытный коневод. Но она вся дрожит, перебирает ногами, не может никак успокоится. Другая лошадь, что на той стороне, в таком же состоянии. Держу её, а сам с ней разговариваю. Я не знаю, что говорят другие конники, постулатов таких я не видел, а я всегда говорю по обстановке. В денном случае, лошади испуганы, и их надо успокоить, поэтому надо говорить доверительно, ласковым голосом, при этом погладить лошадь по шее, ближе к голове, это самое нежное место у лошадей. Когда с ними говоришь, они возможно слов и не понимают, но слышат голос, интонацию голоса, и соответственно реагируют.

Вам, наверное, интересно, что я в такие не простые минуты, говорил им. Первые слова которые я им сказал, это были слова уверенного человека, и я говорил уверенным тоном. Лошадь, ни в коем случае, не должна почувствовать, что возле неё находится неуверенный человек. Тогда она поймёт, что вы, для неё плохой защитник, и себя она вам не доверит, в донной ситуации снова бросится в бега. Сначала я говорил командным голосом, как бы давал им установку: «Стоять», при этом повторял несколько раз. Такую команду они слышали не однократно, ещё до меня и поэтому её понимали и исполняли. Затем как появились признаки их успокоенности, я им начал говорить другие слова, в поучительно назидательном тоне, с легкой укоризной. Хочу отметить, что оба коня красавцы, тёмно-рыжей масти, упитанные и ухоженные, видно хозяин у них заботливый. Так вот, держу лошадь под уздцы, глажу её шею, а сам говорю, им обеим: «Ну, кого вы испугались, у нас в Ипатово и бояться-то некого, что вы кур да гусей не видели, так их, у вас в селе Кугульта больше чем в Ипатово. Да и я теперь рядом с вами, так что будьте уверенны, в обиду я вас не дам». По всему было видно, что лошади мне поверили, и уже почти успокоились, только мышцы на груди у обеих слегка подрагивали. Да оно и понятно, такой стресс перенести. Чья, эта упряжка, я знал, так как, когда я шёл за паспортом, то проходил мимо базы колхоза Кугульта, это через один двор тот нашего двора, увидел эту пару лошадей, остановился у ворот базы, постоял, полюбовался, красивыми конями, и пошёл дальше.

Но это было до того. А сейчас, держа лошадь под уздцы, я повёл их во двор, где я их видел раньше. Во дворе стояла бричка, заполненная сеном, они и раньше стояли возле неё. И двор, и бричку кони узнали и совсем успокоились. Я привязал их к бричке, огляделся вокруг, во дворе никого не увидев, решил зайти в дом. Но в этот момент на крыльце появилась женщина, лет пятидесяти, я ей говорю: «Я ваших лошадей поймал на улице, они неслись по дороге, как сумасшедшие, и вот привёл к вам во двор». Женщина, какое-то время растеряно молча, смотрела, то на меня, то на лошадей, наверное, соображала, что к чему, затем спросила: «А Коля с Верой где?» — «Вот этого я не знаю, в бричке никого не было»— «Ага», — сказала тетка и скрылась в той же двери, откуда вышла. Я пошёл домой с чувством гордости за себя, всё-таки я одержал победу над этой испуганной разгорячённой парой коней, да и над собой тоже. Дома решил об этом случае не рассказывать, потому что, брат любит над моими победами посмеяться, уже такое было, обзывал меня хвастуном. Хотя сам когда вернётся из охоты, наврёт целый короб, стрелял и того зверя и другого, но не попал. Но мы с Дусей уже знали его замашки, и молча слушали, не вникая в подробности, он поговорит, поговорит, видит, что слушатели не внимательны и замолкает. Так что лучше, чтобы дома, об этом не знали. Пришёл домой, а Дуся говорит: «Сеня, а чем зелёным, вымазано плечо твоей рубашки?» Я посмотрел, да действительно вымазана, наверное, пеной слюной лошади подумал я. Рубашка была белая и на ней было отчётливо видно следы зелени. Пришлось Дусе, вкратце рассказать, где вымазал рубашку, и попросил, чтобы она Андрею не говорила. Что тут началось, так я подумал, лучше бы я об этом ей и не говорил. Но прежде чем писать что началось, я вам сначала опишу мои взаимоотношения с Дусей. Как она вышла замуж за моего брата Андрея вы уже знаете, я об этом писал раньше. Конечно, если вы читаете книгу с самого начала, если нет, то вернитесь и прочитайте, тогда будет интересней читать дальше. Так вот, обо мне и Дусе или, если хотите, то наоборот. Дуся, старше меня на десять лет, и поэтому я относился к ней, как к старшей сестре, и, как я уже писал, младшие по возрасту, слушаются старших. Не везде конечно, но в нашей семье был заведён такой порядок, и я его придерживался. А теперь о том, что началось. Когда я начал рассказывать о том, почему моя рубашка грязная, то Дуся, слушая меня, стояла рядом со мной, затем села на стул у стола, глядя на меня то открывала рот, то закрывала. Я еще подумал, что у неё что-то со ртом, то ли она заболела и не может закрыть его, то ли ещё какая напасть на неё напала. Оказалось, что она и не заболела, и ничего другого не было, просто она порывалась меня перебить, но каждый раз любопытство брало верх узнать, а что же было дальше, и вот она потому рот то открывала, то закрывала. Но как только я закончил свой коротенький рассказ, то тут началось. Дуся сначала посадила меня на стул, затем стоя передо мной, вперемешку, русскими и хохлацкими словами, доказывала мне, какой я глупый дурак, что полез под сумасшедших коней. А всю свою длинную тираду она закончила так: «Ты хоть понимаешь, что бы от тебя осталось, если бы кони не остановились? В таком случае, тебя потоптали бы, в восемь копыт, и через тебя переехало бы, четыре колеса, и от тебя остался бы мешок с костями и мясом. И добавила, а Андрею я всё расскажу и не проси, молчать не буду». Я пошёл в свою комнату, сел у стола, на котором я раньше делал уроки, а теперь там у меня стояла стопка книг, сежу и в голове прокручиваю только что прошедшие событие. И тут же мне вспомнились слова Дуси, «мешок с костями», и я воочию его представил, и от этого мне стало страшно, у меня задрожали кисти рук и коленки. Я дрожащие коленки, прижал такими же дрожащими руками сидел, пытался успокоиться. Кстати говоря, вот так как и этот раз, у меня всегда по жизни было. Когда экстренная ситуация, я действую быстро и ничего не боюсь, но когда всё заканчивается, и у меня есть время всё обдумать, что бы было, если бы, то только после этого мне иногда бывает страшно. Мало-помалу я успокаивался, и дрожь проходила, но тут вспомнил, что скоро предстоит разговор с братом, и мне снова стало нехорошо. Думаю, ну как же так, с риском для жизни, я сделал благородное дело, казалось бы, должны меня хвалить, да и награду дать не грешно, а тебя же ещё и ругают. Нет, ни правильно всё это, мои близкие, живут не по тем правилам, по которым должны жить и это надо менять, но как? Этот вопрос я оставил без ответа, да и мал я ещё был, чтобы, что-то менять. Хотя умом я понимал, что ругала она меня только потому, что боялась за мою жизнь. Ведь я жил у брата и Дуси, и они перед моими родителями отвечали за меня. Как ни странно, Андрей на мои действия отреагировал более спокойно, конечно сначала немного пожурил, а затем ещё и похвалил, что для меня было приятно.

В этот же год в начале мая, к нам в кинотеатр на практику, пришёл Иван Радченко. Сначала он кинотеатром был направлен на учёбу киномехаником в город Ставрополь, а теперь вот вернулся в Ипатово. Я его знал ещё по хутору, он был родственником наших соседей Лавровых, и приезжал к ним в гости, ну и мы ребята, вместе играли в их дворе. Но пока он практиковался у братьев Лёвиных, только после них должен был прийти ко мне в аппаратную. Перед выходными, он пришёл ко мне в аппаратную и предложил вместе поехать домой. Он тоже меня знал, по хутору Северному, а сам он из Бурукшуна. До сеанса ещё было с полчаса, я согласился с ним поехать домой, но надо было ещё отпроситься у начальства. Я зашёл в кабинет к Алексею Николаевичу, объяснил ему ситуацию, что уже скоро год, как не был у родителей, а тут такой случай, Иван Радченко едет, и меня с собой берёт. Я специально так сказал, что Иван едет, хотя если бы директор спросил, на чём едет, то, скорее всего, ответил бы на попутке, так как другого транспорта у нас просто не было. Но он ничего не спросил и опустил меня до понедельника. Я вышел от директора, и мы сразу, в чём были, в том и пошли за село ловить попутку. А идти надо было километра три, так как село большое, а кинотеатр находится в одной стороне села, а идти нам надо было, в противоположную сторону. Но мы с Иваном, молодые, здоровые, решительные, но неопытные ходоки, вы дальше поймёте, почему неопытные. Без особого труда вышли за Ипатово, стоим на гравийной дороге и ждем. Ждём, десять минут, нет попутки, ждём полчаса, вообще ничего нет, ни машины, ни подвод. У меня уже кончилось терпение ждать, и я предложи Ивану пойти по дороге пешком, а попутка нас догонит, и мы на ней поедем, хотя бы до 22-го совхоза доедем, а там до Бурукшуна семь километров, это для нас с тобой почти что ничего. Иван согласился и мы пошли.

Идём, оглядываемся, никого и нечего, как будто все нас увидели и сговорились не ехать, пусть, мол, пешочком прогуляются до Бурукшуна. Дошли до поворота на хутор Первомайский, Иван говорит: «Сеня, видно попутки не будет, назад возвращаться уже поздно, прошли много, давай в Бурукшун пойдём пешком. Пойдем мимо хутора Первомайского, а там дальше село Кивсала и мы почти дома». Я посмотрел, где находится солнце, а оно хоть и повернуло к горизонту, но было ещё высоко, и согласился. «А что, — думаю, — до хутора ещё далеко, так что сорок три километра успеем пройти, ничего, дойдём.» Хотя ни Иван, ни я на такое расстояние никогда не ходили, и как это будет выглядеть на самом деле, мы не знали. Но, мы молоды, смелы, и нам всё нипочём, пока. С гравийной дороги, свернули на грунтовую дорогу. Идём по ней, и тут я вспомнил, как, два года назад моя сестра Наташа везла меня домой, вот по этой же дороге. Но я тогда дорогу не запомнил, так как, часть её проспал, да и ночью ехали, но все равно, при встрече со старой знакомой настроение у меня улучшилось. По грунтовой дороге идти стало тяжелее. В начале мая прошли сильные дожди, земля от зимы ещё не высохла, а тут ещё дожди. Земля раскисла, грязь везде, на ботинки налипает, и они сразу становятся вдвое тяжелее. Пока мы ещё не устали, то с грязью справлялись, с ботинок её стряхивали или ботинки очищали о влажную старую траву, и всё пока шло нормально. Вышли на пригорок, и вот он хутор Первомайский, казалось буквально рядом, но это только казалось. Идём к нему, идём, а хутор не приближается, а как бы удаляется от нас, да ещё эта грязь липнет к нашим ботинкам, как будто они мёдом намазаны. Но вот он, наконец, и хутор Первомайский, прошли его быстро, так как он хуторок небольшой, позже, я в него буду возить кино, а так же и в село Кивсалу, куда мы сейчас направились. До него не так далеко, говорит мне Иван, всего километров восемнадцать. Да, думаю, вот это не далеко. Легко сказать, восемнадцать километров, а как пройти их да ещё в такую погоду, но делать нечего, раз пошли, значить надо идти. Когда мы были ещё не уставшие, то шли и разговаривали.

Говорили обо всём, о нашем детстве, как играли во дворе Лавровых, о том, как Иван учится в Ставрополе, я рассказывал как на каникулах, работал на комбайне, затем поговорили о наших родителях. Иван сказал, что его отец и на фронте шоферил, и как вернулся с фронта, в колхозе получил машину, так на ней и работает. Потом я его спросил, как он проходит практику у братьев Лёвиных, не посылали они его за компрессией? Иван посмеялся и говорит: «Я слышал как они тебя, посылали, они мне рассказывали» — «А чем это для них закончилось, они не говорили?» — спросил я. — «Нет, не говорили. А что, что-то ещё было?» — «Ну, вот когда ты вернёшься снова к ним, пусть они тебе и расскажут, что было после того, когда они меня послали за компрессией, а то мне как-то неудобно об этом говорить». Затем ещё о чём-то поговорили, а в основном шли молча. Начала давать знать о себе усталость, и тратить силы на разговоры не хотелось. С Первомайского пригорка, спустились, в старое сухое русло бывшей реки Кивсала, от названия реки и село назвали Кивсала. Здесь была низина, и грязи ещё больше, старались с Иваном идти, по обочине, по траве, всё-таки так легче переставлять ноги. Но, на обочине трава была не везде, в некоторых местах её колёсами от телег, смешали с грязью, да тут луна ещё издевается над нами, то выйдет за облака и светит, то снова за него спрячется. И получается: то светло, то темно. Когда светло, то ещё можно видеть, где лучше, идти, но когда темно, то иногда в такую грязь залезешь, что и в ботинки наберёшь воды с грязью, и штаны вымажешь.