Чтение онлайн

Домой я пошел вместе с Валеркой Кравченко. Он учился в параллельном классе и жил недалеко от меня, двумя дворами дальше. Не то чтобы он не был моим другом, не могу припомнить, откуда я знаю его имя, мы с ним до этого не разговаривали ни разу. Шли, дурачились, передразнивали тетку-писательницу, пародировали ее, какие-то шуточки на самом детском уровне, не старших даже школьников. Попрощались за руки, и я пошел спать.

Утром меня мама будит.

— Ты такого Валерия Кравченко знаешь? Из двадцать шестого дома, он в одной школе с тобой учится?

— Валерий Кравченко? Валерка? Мы с ним вчера со встречи с писательницей Глушковой вместе возвращались. А почему ты спрашиваешь?

— Он повесился. Сегодня рано утром. Мама ушла на базар, видела его спящим, а вернулась, он повесился.

Я позже книги по криминалистике у медиков читал. Весьма профессионально повесился Кравченко. Веревку привязал к ручке двери, ногами, пятками дверь саму зажал, чтобы не открылась, и лицом вперед провис… Когда мать с базара пришла, она долго не могла дверь открыть, уже мертвый сын не пускал.

После меня его мама видела и младший брат, но никто с ним не разговаривал после меня. Несколько лет я этим мучался. Не о пацане скорбел, я и не знал его почти. Я заново весь наш единственный с ним разговор по словам, по буквам разобрал. Сотню раз прошел от школы домой, останавливаясь на каждом шагу, вспоминая, что именно он мне сказал около этого дерева, возле этой урны, с какой интонацией, мимикой. Я и до сих пор чувствую свою вину, что не угадал за его балагурством, детским, школьным шутовством, не распознал мысль, решимость умереть.

Я был в восьмом классе, когда отменили раздельное обучение.

«Девчонки, мальчишки, мальчишки, девчонки, мы учимся вместе, друзья…»

Произошло объединение школ. Самых худших, глупых, злобных, хулиганистых из нашей школы перевели в какие-то женские, а к нам пришли девочки. Тоже далеко не первый сорт, от кого женские школы воспользовались случаем избавиться.

Одна только Валя Ковалева была симпатичной и училась хорошо, так в нее весь класс моментально повлюблялся. Включая меня.

А про добрую толстушку Галю С. на родительском собрании для родителей девочек (теперь и родительские собрания проводили порознь, по половому признаку учащихся) училка сказала, что «Галя в школу приходит только с мальчиками зажиматься».

Но чаще других в этом смысле вспоминаю девочку Веру Л. Не только не дружил с ней, но старался стороной обходить, представления не имею, что у нее там было в прошлом, в предыдущей школе. Но у нас чуть ли не на каждой переменке девчонок выгоняли из класса, оставалась одна эта Верка и пацаны. Верка эта, не слишком симпатичная девочка, но и не противная вовсе, все заранее знала, да и после сотен опытов-то и не кричала, не отбивалась, даже не выглядела испуганной.

Ее прижимали к стене, и пацаны по очереди, а иногда по двое сразу зажимали ее, внаглую щупали, лезли озорными ручонками под юбку и с придыханием и значением свистящим шепотом спрашивали:

— Верка, пойдешь? Дашь?

Она не отбивалась, не визжала, а так, вяло отпихивалась, вытаскивала уж больно далеко залезшие руки ребят на свет божий и всем, в том числе и мне, одинаково ровно отвечала:

— Пойду. Дам.

Мне кажется, что не только я, но и самые наглые в классе не знали, куда идти-то надо. Но, конечно же, от всего этого кровь у пареньков от одних мест отливала, к другим приливала большой удушающей волной.

Немудрено поэтому, что параллельно заседаниям ячейки происходили первые свидания, на которые все чаще и со все большим энтузиазмом стали отлучаться члены (здесь это слово не звучит обидно) ЦК. Среди одутловатых персонажей наших разговоров все чаще стали мелькать умопомрачительно смазливые мордашки наших подружек. Появлялся и первый еще в этом деле опыт, грубо говоря, в основном мануальный. В том смысле, что шлепать девушек по попкам («стирать грани», как пугали нас учителя на специальных собраниях, с мальчиками отдельно, с девочками отдельно). На одном таком собрании я из-под задней парты вполне революционно выкрикнул:

— Мы никакие грани не стираем, у наших девочек попки и без того не граненые, а кругленькие.

Было принято. И приятно. И между прочим, именно Валю Ковалеву, и только ее, по попке не трепали, хотя именно ее более всего и хотелось.

Сексуальный тупик

Тут никак не удержишься, а просто необходимо для честности повествования уклониться именно в эту сторону. Опять проблема: как писать об этом? Хотелось бы теоретически, на уровне проблемы, без имен и конкретных фактов. Ну… как получится.

Все мое от папы. В конце концов, даже сама эта эмиграция. Не дави на меня имя, память моего отца, я, может, никогда бы в жизни оттуда не уехал. Так что уж… во всяком случае… в этом смысле… огромное моему отцу спасибо, его жуткая слава выдавила нас оттуда в новую райскую жизнь.

Но и в других смыслах. То, например, что еврей, чем я очень мучился всю жизнь там. От папы. Правда, и от мамы в той же мере, но это бы сказалось, если бы мы в Израиль поехали. А там, в той стране, в той жизни, в строке паспорта — это от папы моего. А мой маленький рост? Да куда бы лучше было, если бы я хоть в этом в мамину родню пошел. Они тоже небольшие, но средние, а у отца все мелкие. И пузатые. Вот, кстати, и пузо это, которое, как Паваротти говорит, после тридцати начало свою собственную карьеру. И, наконец, косоглазие. У отца моего были глаза светленькие, голубенькие и не слишком заметно косили, но мне говорили, что подследственные его не любили за жестокость и за глаза, вот уж в прямом смысле за глаза, между собой злобно звали косоглазым.

Я вообще-то родился с нормальными глазами. Ровными, а потом… не знаю, в три младенческих годика меня нечаянно кто-то уронил, я головкой об пол сильно и неудачно ударился и в итоге окосел.

Кстати, и дедушка мой. В смысле, некстати. У него был рак то ли простаты, то ли позвоночника, то ли за сына своего мучился. Я лично не видел, меня в их комнату даже после смерти не пустили, но и бабушка, и мама порознь рассказали мне по секрету, что перед самой смертью, за две недели всего мой дед тоже окосел. Так что в генах. Опять от отца.

Хотя у детей моих, у обоих сыновей, слава Создателю, никакого косоглазия.

Пять моих несчастий

Некогда будет к этой теме вернуться, скажу здесь. Уже в эмиграции, в США, я как-то подумал, что, не считая многократно расшибленных коленок, сломанной руки, кирпича, раскроившего в детстве мне голову, арестов, этапов, тюрем и пересылок, всех этих жизненных мелочей, у меня было пять долговременных несчастья: рост, косоглазие, национальность, то, что я родился в той стране, и мой отец. Порядок перечисления не очень важен. Хотя всеми первыми четырьмя несчастьями я строго генетически обязан пятому.