Чтение онлайн

Озверев, я схватил скатерть, накрыл обозревшего рака и несколько раз обмотал вокруг. Потом, подхватив полученный сверток за концы, со словами «Так и рождаются нездоровые сенсации» вынес и вытряхнул трепыхающее членистоногое в подъезд.

Пусть вечнокурящий под моими дверями соседушка порадуется. И захлопнул дверь.

Позднее, когда я уже лежал в постели, ко мне, с неразрешимой этической дилеммой притащился котик. Мы с ним и раньше спали в обнимку, и я не видел в этом ничего особо предосудительного. Но сейчас, когда Беляш, по своему обыкновению топтался у меня по груди, устраиваясь спать, я почувствовал легкий дискомфорт. Некое неудобство, вроде того, какое испытываешь, встретив одетого коллегу, будучи голым на нудистком пляже.

– Извини, друг, придется тебе спать в кресле, – сказал я, ссаживая кота на пол.

Беляш тут же запрыгнул обратно. И еще раз. И еще.

– Нет, Беляш, ты будешь спать один, – сказал я, добавив металла в голос, – и это не шутка.

– Это еще почему?

– Мужик не будет спать в одной постели с другим мужиком, кот. Ты мужик.

– Да, но ты то нет, – бойко ответил кот, запрыгивая и терясь шекой о мои руки, – Ты – моя мамочка. Я люблю свою мамочку, – добавил он, увидев моё ошарашенное выражение лица.

После чего обхватил мою грудь лапами и начал сжимать и разжимать подушечки пальцев, массируя мой бок.

Кот и раньше так делал, но только сейчас до меня дошло, что такими движениями, Беляш, будучи котенком, массировал грудь матери-кошки, добывая молоко. Кот и в правду считал меня своей мамочкой. Мелкий шерстяной извращенец, подумал я, и ссаживая кота с кровати в четвертый и последний раз.

Спалось мне плохо. Болели обожжённые тропическим солнцем плечи, чесались поцарапанные о песок и кораллы колени. Перевозбужденный мозг также добавлял свой вклад в общий праздник непослушания, так что несколько раз за ночь я просыпался, вздрагивая всем телом как от ядерного взрыва – видимо, растормошенные тараканы в моей голове на радостях устраивали салют.

Уснул, а точнее, забылся в хрупком, бредовом полусне я только под утро. Снилась мне высокая, статная женщина с русой косой, в сером зимнем пальто с капюшоном с белой меховой оторочкой. Что-то в ней было старорежимное – то ли меховая муфта в руках, то ли черные лаковые сапожки с каблуками, то ли сопровождающий её чуть слышимый хруст французской булки.

И тут я внезапно понял, как это может быть только во сне, что это родина-мать. Россия онее сама – как выразился бы японец. Именно такая, какая должна быть. Не очень молодая, не очень красивая, не очень компанейская. Скорее родная, своя. Простая, понятная, надежная. Сильная.

Женщина укачивала на руках завернутый в одеяло сверток, тихонько напевая полным слез голосом: «Поросенок Пётр, в беленькой рубашке… Спиздив сраный трактор, съёбывает с Рашки…»

Песня о поросенке Петре, спетая на мотив колыбельной, звучала вовсе не разухабисто смешно, а неожиданно трагично. Так, плача, могла петь мать, утешая тяжело больного ребенка. Я подошел к женщине, чтоб как-то её утешить, и, холодея, увидел причину её горя – в одеяло, вместо младенца, был завернут таращащий бойкие маслинки глаз живой поросенок.

В ужасе я проснулся, сорвал с лица тряпичные очки для сна и несколько минут тяжело дышал, приходя в себя. Было около девяти утра. Решив, что больше не усну, я с хрустом потянулся и рывком встал, нащупывая ногами тапки. Нащупанное мне не понравились – в тапках было сыро. Точнее, сыро было в одном тапке.

«Никогда такого не было и вот опять!» – выругался я, ища источник сырости.

Источник сидел на шифоньере и довольно скалился, как понюхавшая банан кошка.

– Ты что, вообще берега потерял, скотина мелкая? Я же тобой эту лужу вытру.

– А ты, что – думал, я что, шутки шучу? – промявкал в ответ кот, – неслыханное дело, с моей кровати меня согнал.

Последние слова котик договаривал заметно более испуганным голосом, так как я, принеся с туалета веник, начал шурудить им по шифоньеру. Затаившийся за коробками Беляш шипел и бил веник лапами.

Конечно, я в любой момент мог приставить к шифоньеру стул и изловить это вездесущее существо. Но, это сломало бы тонкий баланс наших договоренностей. Живущему в маленькой квартире коту сложно ужиться с людьми – у него нет убежища, места, где он мог бы спрятаться и отсидеться – в случае конфликта. Это ввергало кота в состояние стресса.

Эту проблему я решил, сделав крышку шифоньера условной Англией, в которой так любят отсиживаться проворовавшиеся российские бизнесмены с впавшими в немилость политиками. С крышки шифоньера не было экстрадиции. Кот мог скрываться от правосудия сколько его душеньке угодно.

Я же мог бегать вдоль шифоньера и горестно вздевать руки. Коту это определенно пошло на пользу – он стал заметно более спокойным и вальяжным. Так что несмотря на то, что жажда мщения била набат в моём сердце, я решил не ломать традицию. Воспользоваться силой инженера.

Вышел на кухню, и спрятавшись за дверями, позвякал котовой миской. На всякого мудреца довольно простоты – всего через пару секунд выглянувший из-за двери кот был схвачен за шкирку.

Что делать с котом дальше, если честно, я не знал. Я у нас, оказывается, скрытый разумист (в смысле, как расист, только по отношению к разуму). Еще вчера я мог без проблем натыкать котика рыльцем в содеянное, но теперь, когда Беляш обрел речь – то есть, оказался условно зачисленным в класс разумных существ – поступать так казалось неправильным.

Интересно, как Бэтмен разбирается с нассавшей ему в тапки Женщиной-Кошкой?

Через пару секунд раздумий, на протяжении которых котик с недовольной ряшкой пойманного фашистами партизана висел на вытянутой руке, я решил поступить с этим условно разумным, как с человеком.

Посадить в тюрьму.

Я взял с полки пустую картонную коробку и затолкал упирающегося всеми лапами кота внутрь. Кот, поначалу хорохорился, выкрикивая:

– Напугал картонной коробкой, да? Я родился, вырос, живу и умру в коробке. Картонная коробка – мой дом родной, – и только предательская дрожь в голоске, выдавала истинные чувства кота.

Когда я подпёр картонную тюрьму книгами, создав непреодолимую для кота преграду, кот несколько секунд шебуршал, пытаясь выбраться, после чего начал ныть заметно более испуганным голосом:

– Мамочка, ты что такое творишь, Мамочка. Не по-людски это. Выпусти меня, Мамочка.

– Экспериментально проверяю теорию Шредингера, Беляшик. Ты зачем мне в тапок нассал?

Беляш на несколько секунд замолчал, а потом неожиданно разумно ответил:

– Мамочка, ты знаешь – копенгагенская интерпретация – далеко не единственная.