Чтение онлайн

Академия всего за несколько дней что-то во мне сломала. Что-то важное. И я не хотела встречаться с Элием до того, как верну себе прежнюю себя. Или хотя бы пойму, что именно сломано.

Я боялась, что он разочаруется во мне. Он ведь уже сломал свою жизнь, когда приехал сюда – в кадетском корпусе очень строго с самоволками. Каково будет понять, что это все было бесполезно? Что, если он не примет меня новую? Папенька знал меня с рождения, он менял мне пеленки, он играл со мной в шахматы, защищал от тетеньки, учил считать в столбик.

Говорят, родительская любовь – безусловная.

Но папенька разочаровался во мне, когда я оказалась ведьмой. И я не могу этого забыть. Может, чуть позже эта рана в моем сердце заживет. Но пока она свежа и кровоточит.

А нэй Элий, он… любил шаловливую купеческую дочку, баловницу, мотылька, танцующего при свечах бальных залов. Мы с ним не так уж долго знакомы, и он знает лишь ту меня, что я тщательно создавала для него.

И за этой девушкой он отправился в академию.

И смогу ли я пережить момент, когда он от меня отвернется? Когда, ожидая увидеть Еленьку, увидит Элю, свежеиспеченную ведьму?

Он разрушил свою жизнь ради той, кого уже давным-давно нет. И это я виновата.

С одной раной в сердце я еще проживу. Здесь целебный воздух и добрые люди. Здесь куча дел, которыми можно заняться, чтобы отвлечься от мыслей о доме.

Но я не хочу вторую. Пусть Элий гонится за мечтой, мечта – это прекрасно.

Здесь много девушек, и каждая – ведьма. Может, он составит чужое счастье.

Мне противно трусить, и мне гадко думать о той девушке, которая окрутит Элия, но пока я просто не готова за него бороться. На меня слишком многое свалилось.

Я слишком боюсь проиграть.

И я рада, что мои друзья это поняли и больше об Элии не заговаривали до самого вечера. Благо, нам было чем заняться и без этого.

После завтрака начались уроки.

То еще развлечение, я вам скажу…

На первом занятии пятнадцать великовозрастных дур перерисовывали из учебника в тетради алфавит и пытались его учить. Преподаватель – слава богу, не тетенька, а очень симпатичная молодая женщина, – очень мило пояснила нам все неясности и ответила на море вопросов, но от этого алфавит более понятным почему-то не стал.

Говоря «пятнадцать великовозрастных дур», я, конечно, включаю и себя в их число. Потому что при первом столкновении с алфавитом древнего магического языка хашасса именно бездарной идиоткой я себя и чувствовала.

Я с детства занималась языками и знаю хорошо как минимум три. Я не помню того дня, когда не могла бы прочесть надписи на шенском или яталийском. Безусловно, я не родилась с этими знаниями, просто тетенька принялась за мое обучение так рано, что я и не помню, когда именно оно началось и не помню, как себя чувствовала, когда начинала.

Я могла путаться в грамматике или спряжениях глаголов, но никогда раньше буквы чужого алфавита не молчали, когда я на них смотрела. Я знала, как они читаются, и для этого мне не приходилось ничего судорожно вспоминать, просто… читала их и все.

Да, в шенском мне иногда встречались незнакомые иероглифы, но и их можно было разобрать на ключи или хотя бы догадаться о значении по контексту. Но тут… Эти знаки не были похожи ни на один алфавит, который я изучала ранее. Встреть я какой-нибудь на улице, бы приняла его за обычный рисунок.

Это было совершенно незнакомое мне чувство глухоты. Я смотрела в книгу и не видела абсолютно ничего. Рядом была расшифровка, но мысленное усилие, которое необходимо было совершить, чтобы сопоставить ее со знаком, было почти мучительным.

Думаю, если бы я, как Бонни, с трудом понимала бы даже свой родной алфавит, это занятие не принесло бы такого смятения в мою душу, потому что мучительность чтения для меня была бы в порядке вещей; хашасса не стал бы моим любимым уроком, но не вызывал бы и того глухого раздражения, которое теперь ворочалось угрюмым ежиком в моем сердце.

Следующим уроком была математика. Оказалось, что многие девочки даже не могут рассчитать долю от целого, а ведь без таких знаний нечего и пытаться разобраться в зельеварении.

На этом уроке нас просто тестировали, чтобы распределить по группам. Чтобы тем, кто способен решать уравнения с неизвестными, не зевать на одном уроке с теми, кто в силу крестьянского происхождения или же предубеждения родителей против девичьего образования не способен даже досчитать до ста.

Для меня этот тест оказался труден вовсе не заданиями. Я могла бы решить все. Сложнее всего для меня было рассудить, какой уровень математических знаний приличествует девушке моего положения и достатка.

Я не могла позволить себе показать, что считаю чуть ли не лучше папеньки: а вдруг он узнает? Он всегда расстраивался, когда тетенька ловила меня носом в математических книгах. Порядочная дочь таким не занимается – она ищет мужа, который будет заниматься мужскими делами для нее. А если слишком увлекаться математикой, то можно и заболеть.

Сложить два и два должна уметь каждая: как иначе торговаться на рынке или рассчитать служанку? Но более сложные вещи женщине доступны быть не должны, ведь женщины для них и не приспособлены вовсе.

И вот в академии ведьм мне дают самый обычный листок, только вот в конце него – задача на производную. Что-то о скорости растворения какого-то лекарства… Нужно посчитать время. Легко, но… Что это? Ловушка? Или ведьмы не подвержены тем женским болезням, которые случаются из-за математики?

Или этих болезней вообще не существует: я ведь могу решить последнюю задачу точно так же, как могла решить ее до того, как отравила нэйе Улину. Но я ничем не болею, моя голова не рискует взорваться…

Я и сама не заметила, как решила все. Правда, на черновике. Аккуратно переписала все до задачи с тремя неизвестными и застыла с черновиком в руках. Покосилась на сидящую рядом Бонни: она старательно вычисляла, сколько же получится, если сложить одну восьмую с одной девятой, и настолько погрузилась в это увлекательное занятие, что отвлечь ее было бы преступлением.

До конца занятия оставалось еще больше его половины.

Я скомкала черновик, потом расправила, потом снова скомкала.