Чтение онлайн

Как и все, она страшилась ворожеи едва ли не сильнее, чем гневливого батюшку. Старый кузнец постоянно пил, иногда поколачивал жену и кричал на дочку. Мать Ксанки однажды не выдержала – повесилась. С тех пор в их доме поселилось горе. Ксанка плакала постоянно – когда заметала избу, выпекала хлеб, кормила скотину. Но и того было мало. Однажды батюшка вернулся злой-презлой, видимо, в трактире снова отказались давать в долг. Он накричал на сонную Ксанку и вытолкал ее за ворота, сказав, чтобы шла прочь и не возвращалась.

А куда ей идти-то? Не осталось ни матери, ни батюшки. Горечь заполнила душу, жалила в самое сердце. Ксанка плакала, но тихо, – сказывалась старая привычка. Батюшка колотил ее за слезы, поэтому рыдать она научилась едва слышно, так, что не сразу поймешь.

Сперва ей захотелось утопиться, нырнуть в Золотницу-речку и примкнуть к утопленницам, звать оттуда батюшку, приходить к нему и плясать у ворот, мечтая о мести. Разве ж то не славно? Но нет, со своим теплом она не желала расставаться. Поэтому Ксанка перемазала нижнюю рубаху родной землей, как было заведено, чтобы не забыть дорогу назад, а потом пошла к перелеску. Может, ведьма не такая уж и злая? Вдруг она поможет Ксанке?

Дальше перелеска ступать было страшно, но она преодолела себя. Как сжала руки в кулаки, как побежала по тропке, вьющейся среди густых дубов и елей. Потом ее окружили заросли кустарника: колючие ветки, алые цветы, черные ягоды, неизвестные Ксанке. Завидев вдали пламя костра, она обрадовалась. Неужто люди? Вот повезло!

Но чем ближе подходила, тем сильнее убеждалась: нет, не люди – нечисть в костяных масках. Они плясали что есть сил, пускали, рассыпая вокруг, искры, пили из расписных чашек неведомое варево и обнимались.

– Чур меня! – Ксанка сложила шиш. – Чур меня, уйдите! – И коснулась перемазанного землей подола.

Лес ее услышал. Зашумели черно-зеленые кроны, ветви закрыли костер, а тропка вильнула и повела дальше, к берегам Золотницы. Здесь речка текла иначе: темная, звонкая, буйная, она била волнами в берег так, будто жаждала расколоть его. Если бы не русалки, сидевшие на ветвях, Ксанка не побоялась бы подойти и взглянуть поближе. А так пришлось обойти стороной, и тут впереди замелькали огни ведьминого дома.

– Благодарствую! – Ксанка низко поклонилась Лесу, зная, что он ее слышит. – Спасибо, что привел. У меня нет с собой гостинцев, но я обязательно тебе отплачу.

И, словно в ответ, ухнули где-то в вышине совы. Убедившись, что ее слова долетели до незримых обитателей, Ксанка развернулась вперед и, собравшись с силами, громко постучала в деревянные ворота.

– Кого это там принесло? – донеслось с той стороны. – Иду я, иду.

Голосок был девичий. Ксанка сперва удивилась, а потом напомнила себе, что ведьма могла принять любое обличье. Колдовство же. Жуткое, ужасающее ремесло. Ну и ладно, будь что будет! Лучше уж попросить приюта у ведьмы, чем вечно скитаться среди неживых.

* * *

Успокаивать заплаканных девок Василика не умела. Она не знала, что делать с Ксанкой, которая свалилась ей на голову посреди ночи и надеялась, что та ее спасет от всех бед, а точнее – от дурного батюшки, которого поедали нечистые, причем довольно давно.

Известно ведь, что если человек постоянно пьет, то его душа погружается в темноту все больше и больше, становясь кормом для многих тварей. Василика не могла вернуть девке батюшку – значит, оставалось только заварить мятный чай, напоить, а затем уложить в постель. Пусть сперва успокоится, придет в себя, а потом уже подумает.

– Тоже мне, чудила, – пробурчала Василика. – Явилась в ночной сорочке, с выпученными от страха глазами. Такую посреди леса увидишь – дар речи потеряешь.

– Она тебя боится, – хмыкнул Всполох.

– И было бы из-за чего! – возмутилась Василика. – Можно подумать, это я прихожу к людям, перемазанная сажей, и стучусь в ворота посреди ночи.

О ней, конечно, много чего болтали, причем в каждой деревне ходили свои байки. Сама Василика слушала и не переставала удивляться. Собрать бы эти сплетни вместе и пересказать князю – точно в главные скоморохи запишут.

Что делать с девкой, Василика не понимала. Ученицу брать ей было рано, сама еще мудрости толком не набралась, а если девка останется, то ее непременно сгубит Лес. Непонятно, как ее мавки вообще пропустили. Неужто из любопытства? Или захотели посмотреть на сонную и недовольную ведьму?

Василика взглянула на потертые карты. Вот где прятался ответ. Она не любила это дело, да и предсказания ей давались с трудом. Не умела толком связывать одни знаки на картах с другими, лишь общее значение понимала. Василика тяжело вздохнула и начала перетасовывать колоду. Если совсем честно, то карты пугали ее своей правдивостью. Эти незамысловатые картинки могли и порадовать, и беспощадно ранить.

* * *

– А ты точно меня не съешь? – в который раз спросила Ксанка.

Ведьма закатила глаза и выдохнула.

– Если ты продолжишь задавать мне этот вопрос, я тебя все же посажу на лопату и кину в печь, – мрачно сказала она. – Допросишься.

Пришлось замолчать и опустить глаза вниз. Ксанка успела рассмотреть опрятную избу, охапки трав, ленты, вырезанные колдовские знаки в углах и удивительно чистую печку. Сама ведьма выглядела молодо, на пару лет старше Ксанки. Русая коса перекинута через плечо, яркие очи горели смарагдовым пламенем. Ксанка сразу решила: морок. Наверняка ведьма – древняя старуха с кривым горбом и беззубым ртом.

Ксанка глотала молочную кашу и вздыхала. Непохоже, чтобы с ней вообще собирались что-либо делать. Ведьма раскладывала свежие травы на соседнем столе, сплетая причудливые охапки. И так ловко у нее получалось, что Ксанка поневоле залюбовалась. Некоторые соцветия были ей знакомы: мята, зверобой, полынь, одуванчики, хвоя, других же она не знала.

– А ты возьмешь меня в ученицы? – осмелилась-таки спросить.

Ведьма ничего не ответила, продолжила выплетать. Ксанка нахмурилась. Видимо, не годилась она даже для этого. Что с нее взять, не зря ведь батюшка постоянно ругал и называл непутевой. Не выходило у Ксанки готовить ладно, как то делала мать, даже хлеб и тот вечно подгорал, как ни следи.

– Нельзя мне пока, – хмыкнула ведьма. – Еще не время.

Значит, и впрямь не годилась Ксанка. Не было ей места ни в Дальних Вьюнках, ни в лесной избушке. Вот такая она никчемная девка. Непонятно, зачем мать ее вообще родила, – лучше бы скинула дитя. Может, тогда она прожила бы спокойно, не пошла бы за кузнеца.

Ксанка вспоминала ее глаза, полные печали и слез, и вздыхала. Действительно, зачем она решилась, зачем пошла гулять с кузнецом, а потом вынесла каравай его родителям, когда те пришли спрашивать, пойдет ли она замуж.