Чтение онлайн

— Разумеется, в этом стихотворении все твое, до последнего слова, — добавила я, — однако в нем чувствуется влияние Херрика. Я имею в виду строки о розах, лилиях, фиалках. Ты ведь на самом деле не видел их вчера — в холле стояли нарциссы.

— А я уверен, Херрик тоже не видел всех цветов, о которых писал, — усмехнулся Стивен. — К тому же со словом «нарцисс» рифмуется только «суп прокис».

Рассмеявшись, я заметила, что есть вещи и поважнее.

— Ты не представляешь, сколько великолепных стихов сложено вообще без рифмы. Главное — писать искренне, о настоящих чувствах.

— Я не смог, — ответил он. — Тогда вообще ничего не получилось бы.

— Но почему, Стивен? Непременно получилось бы!

— Нет, — повторил он и вдруг рассеянно улыбнулся в пространство, будто вспомнив о чем-то смешном.

Давным-давно, когда мы расставляли на чердаке кастрюли, спасая дом от потопа, Стивен так же сам себе улыбался.

— Стивен, — начала я, — ты помнишь… Боже! Да ведь в тот день приехали Коттоны! Помнишь, мы выглядывали в окно, а ты сказал: «Начало — самое лучшее время»?

Кивнув, он хмуро проронил:

— Только я не предполагал, что явятся какие-то Коттоны. Ты с ними танцевала?

— Разок, с Нейлом.

— Со стороны танцы выглядят отвратительно, я бы сгорел со стыда. Ты ведь не будешь танцевать, как та, именующая себя Ледой, правда?

— Правда, — улыбнулась я. — Так хорошо танцевать мне в жизни не выучиться. Но я понимаю, о чем ты. Она практически ложится на партнеров. Ты же не собираешься ей позировать?

Я спросила как бы между делом, словно мне все равно. А Стивен вдруг обратил на меня заторможенный взгляд. Не путать с глуповатым! Глуповатый — это мечтательная рассеянность; в заторможенном сквозит упрямство, почти злость. Таким он порой одаривает Роуз, меня — никогда.

— Почему бы нет? — проговорил Стивен. — Раз людям хочется выбросить деньги на ветер…

— Стивен, я думала, тебя воротит от такой «работы»!

— За пять гиней — пусть воротит. Этих денег почти хватает… — Резко умолкнув на полуслове, он отвернулся и зашагал вниз по лестнице.

— Хватает на что?! — крикнула я вслед.

— О, н-на… уйму вещей, — не оборачиваясь, ответил Стивен. — Мне ведь столько и за год не насобирать.

— Но вчера вечером ты твердо решил к ней не ездить!

Он выглянул из-за поворота узкой чердачной лесенки — над полом виднелась лишь голова.

— Мож, да. А мож, нет. — И сбежал вниз.

Его тон меня взбесил. «Черта с два я позволю тебе позировать этой Леде Фокс-Коттон!» Тут прозвенел колокольчик к чаю, и я спустилась следом.

Топаз отварила половину окорока. Нарезать его, по словам мачехи, следовало в остывшем виде, но Томас просто сгорал от нетерпения (он вообще относился к окороку как к личному трофею). Мы дружно замахали над дымящимся мясом газетами.

Окорок был восхитителен! С горчицей — вообще лучшее кушанье в мире.

После чая в гости заглянула мисс Марси, ей хотелось узнать, как прошел ужин в Скоутни. Она сказала, что миссис Фокс-Коттон — действительно известный фотограф и ее работы публикуют в журналах. Ей даже запомнился один снимок: маленькая девочка прячется за створкой огромной ракушки, а над ней нависает черная тень мужчины.

— Причем такое впечатление, будто на нем… э-э-э… ни клочка одежды. Удивительно! Настоящая картина! Нечасто встречаются такие высокохудожественные снимки, правда? Вероятно, на мужчине был купальный костюм, но по тени ведь трудно определить.

Я рассмеялась. Обожаю нашу милую мисс Марси! Ее рассказ еще больше укрепил меня во мнении, что Стивену и на пушечный выстрел нельзя приближаться к миссис Фокс-Коттон.

На следующее утро, вооружившись двадцатью фунтами, вырученными у викария за лохматую полость, Топаз, Роуз и я отправились в Кингз-Крипт. Мне купили первое взрослое платье! Льняное, бледно-зеленое. Сестра взяла розовое. Мачеха сказала, что ей ничего не нужно; в любом случае, магазинная одежда Топаз не идет. Еще я купила белые туфли и пару почти шелковых чулок. Теперь можно и на прием в саду!

По возвращении домой отца мы в замке не обнаружили. Даже обед стоял нетронутый. Появился он около девяти вечера, объяснив, что ездил на велосипеде в Скоутни. Саймон на время их отсутствия позволил ему свободно пользоваться библиотекой. Я спросила, есть ли там что-то особенно интересное.

— В основном я читал американские журналы. Еще просмотрел несколько критических эссе, — ответил он. — В Америке так развито это направление! Я и забыл.

Топаз собралась принести ему еду, но отец сказал, что пообедал и поужинал в особняке.

— Видимо, миссис Коттон распорядилась, чтобы меня покормили, если я приду. — И он с самодовольным видом ушел в караульню.

А я поднялась с дневником на чердак.

Спустя некоторое время я вновь спустилась в кухню. Стивен что-то писал на куске мешковины, но, увидев меня, покраснел и торопливо скомкал ткань. Из сада вернулась Топаз, босоногая, в черном тетушкином плаще. Понятно: очередное слияние с природой.

— Хоть природа никогда меня не подводит, — вздохнула она и, тяжело ступая, двинулась вверх по лестнице.

Я обернулась. Стивен заталкивал мешковину кочергой в пылающий очаг.

— Новое стихотворение? — Теперь, когда он начал писать стихи сам, мне хотелось его поддержать. — Ну, зачем жечь?

— Потому что не получилось… — пробормотал он.

Щеки его горели. Быстро взглянув на меня, Стивен выбежал в сад.

Я посидела у огня с Абом и Эл, ожидая, что он вернется… Напрасно. И я ушла наверх.

Роуз, взгромоздившись на кровать, красила ногти лаком — маленькое роскошество на деньги викария. Себе я купила лавандовое мыло.

— Рано ты взялась за пузырек, — заметила я. — Коттоны вернутся только через двенадцать дней.

Но увидели мы их всего через четыре дня. Кто бы знал!

Вчера было первое мая. Я люблю особые дни: День святого Валентина, Хэллоуин. А больше всего — день летнего солнцестояния. С погодой в первый майский день везет редко, но в этом году она не подвела. Свесившись в окно надо рвом, я подставила лицо теплому бризу; ослепительно искрилась подернутая рябью вода. Боже, какое счастье! День явно сулил удачу.