Чтение онлайн

Рев машины вспугнул Ксюшу. Она выронила палку, которой ковырялась в илистом дне и отпрыгнула на стоящие позади бетонные камни, оставшиеся когда-то от строительных плит.

На берегу остановился вишневый жигули. Ксюша уже видела эту машину на днях, когда шла из магазина и поглощала вафельный стаканчик с мороженным. Едва машина притормозила, Ксюша увидела, как опускаются темные стекла и, не раздумывая свернула на улицу, проезд на которую был закрыт шлагбаумом. Ребячьи голоса что-то кричали ей вслед, но она лишь ускоряла шаг, чувствуя, как сердце практически выпрыгивает из груди от волнения. И вот теперь эта машина стояла прямо около нее. Двери раскрылись и с двух сторон вышли ребята, лет 17-18 на вид, не старше. Ксюша так и стояла в близлежащих кустах рядом с остатками бетонных плит. Пока трое из них рассматривали мутную воду, один парень подошел к ней. Ксюша рассказывала, как стучало ее сердце. Она ничего не слышала. Ничего кроме тишины и разряжающего ее стука сердца. Парень спросил, почему Ксюша убежала от них на днях и как ее зовут. Он спросил еще что-то. Она ответила. Диалог завязался сам собой. Они договорились, что вечером, часов в девять будут на пруду и пригласили Ксюшу. Она поспешно согласилась. Ребята поулыбались, прыгнули в машину, и уехали. Ксюша рассказала, какое облегчение испытала, когда вишневая семерка скрылась за поворотом. Она не понимала, почему так испугалась их, почему у нее была такая бурная реакция, заставившая ее прыгнуть в кусты.

Я внимательно слушал и живописно представлял описываемую картину. Мультики смотреть мы уже вряд ли будем – это я понимал потому, что Ксюша пока не расскажет все, что с ней случилось и все, что она пережила и почувствовала, она не оставит мои уши в тишине. Да и бог с ним. Мне было интересно послушать, что такое дача и как на ней молодежь проводит время.

Вечером того же дня Ксюша была озадачена вопросом: стоит ли ей идти на пруд? С одной стороны, ей не очень хотелось. Она всегда была немного застенчивой и ей требовалось больше времени, чтобы найти общий язык с незнакомыми людьми, тем более с такими взрослыми ребятами. И она была близка к решению никуда не ходить.

А с другой стороны, среди ребят Ксюша заметила молчаливого парня, неотрывно смотрящего на водную рябь, пока его друзья проявляли интерес к перепуганной девчонке. Именно его Ксюша хотела увидеть еще раз.

Когда она рассказывала мне о нем, у нее изменился голос. Он стал более тонким, более живым. Я бы даже сказал трепещущим. У нее расширились зрачки, глаза сверкали живостью, пока она рассказывала и постоянно спрашивала, понимаю ли я ее. Понимал ли я, как это здорово? Я кивал головой. Я просто кивал. На самом деле я ничего не понимал. Я даже не был уверен, а нужно ли мне действительно понимать ее эмоцию? И мог ли я?

Она досконально описала внешность того парня. Расписала, какие у него каштановые волосы, какой томный взгляд, зеленые глаза, кожа чуть смуглее, видимо, солнце уже постаралось над загаром. И именно то, что она хотела увидеть его еще раз, заставило ее выйти из дома и оказаться на пруду к 9 вечера.

Там никого не было. И это было чертовски печально. Надев самую лучшую дачную одежду, распустив светло-русые волосы, Ксюша горестно сидела на плитах, как Аленушка на берегу. Сколько прошло времени, Ксюша не знала, но продолжала сидеть. Что или кого она ждала – неизвестно, но чувство, что над ней откровенно поизмывались, набирало мощь с каждой пройденной секундой. Ксюша продолжала ждать.

Под ногами она палочкой изрисовывала пыль, смешанную с песком сухими палочками. Всякие узоры, которые она так любила рисовать на полях в тетрадях на уроках математики, появившейся физики и геометрии. Самые нудные, самые ужасные предметы во время которых Ксюша откровенно страдала. Наверное, страдала так же, как и на тех плитах.

Внезапно, за углом сзади располагающегося холма, плотно засаженным растущим молодняком деревьев, послышался гам. Я спрашивал ее, а какие деревья росли там. Ксюша пожимала плечами. Какая разница? Разве в деревьях дело? Я сказала, что, конечно же, нет, и спросил, что было дальше.

Гам состоял из хохочущих голосов, что-то говорящих и тут же смеющихся. Слышны были и девчачьи голоса, они в основном смеялись.

Ксюша отшвырнула палку и ногой стерла все узоры с песка, вскочив с камня, прикидываясь, что только что пришла, да и вообще, мимо проходила.

Из-за холма показались те самые ребята, которые познакомились с ней днем. Ксюша не запомнила их имена, они перемешались в голове, как не нужные и непонятные формулы. Но вот имя того зеленоглазого парня, с томным взглядом, она выдала сразу: Дима. И стоило ей вернуться к воспоминаниям о нем, как ее лицо опять примерило привычные мне метаморфозы. Я уже понял, что, как только речь будет заходить о Диме, я буду слушать вздохи и смотреть на непроизвольную улыбку.

С ними были девчонки, с которым тут же познакомили Ксюшу. Разве она могла запомнить все эти новые лица и имена? Нет. Самое важное имя для себя она уже запомнила.

Ребята расположились на тех самых плитах, где энное количество времени сидела Ксюша, исследуя рабочий инструмент первобытных людей. У них было две гитары и 20 прекрасных мужских пальцев, играющих на струнах. У них был набор песен, всем известных, только не Ксюше. Здесь присутствие последней техники сыграло с ней нехорошую шутку. Родители все время слушали шансон, а сама Ксюша с появлением телефона и сменой кассетных плееров на дисковые, слушала только русскую попсу. И я вместе с ней, так как я с музыкой был в очень тяжелых отношениях. Я, может, и хотел бы послушать что-нибудь сам, но как? Поэтому летом я часто был у метро. Там была моя любимая музыкальная платка. Из нее всегда слышался русский рок, который мне более-менее нравилось слушать. Судя по рассказам Ксюши, ребята, с которыми она познакомилась, тоже любили русский рок, потому что исполняли только эти песни. Никакой попсы. Но это, конечно же, не расстраивало Ксюшу. Она, привыкшая к разным стилям, нейтрально относилась к происходящему. Тем более вообще-то две гитары порой очень красиво звучали между собой. Да и ребята пели хорошо. Да и один из поющих и играющих был Дима.

Помимо красивых гитар у молодежи оказалось две бутылки водки, да и в сигаретах они не нуждались. От предложенного угощения Ксюша отказалась. Все это выглядело опасно и страшно. Пугала не водка и то, как она скажется на юном организме, а то, что сделает бабушка, узнай она, что любимая внучка заявилась пьяной среди ночи. Расскажет ли она маме? Или того хуже – папе? Тогда скандала точно не миновать. Скандал ей был не нужен. Все, что ей было нужно – это смотреть на зеленоглазого Диму и тихонько вздыхать.

С того дня она каждый день бегала на пруд по вечерам. Иногда они сами заходили за ней, что, конечно, радовало Ксюшу. Она рассказывала мне об эксперименте, когда осталась дома, решив посмотреть, нужна ли она растущей компании. И не объявившись на пруду, Ксюша услышала голоса, зовущие ее около дома, громко выкрикивающие ее имя: Ксю!

Ксю? Я был удивлен, услышав эту часть истории. Мы с Ксюшей вместе учились с третьего класса, и я лучше всех знал, что она не любит, когда ее называли Ксения и уж тем более – Ксю. Она всегда настаивала на Ксюше. Это правило не работало в отношении учителей. Я видел, как мелкой дрожью передергивает ее лицо, когда тот или иной учитель открывал журнал и говорил Ксения. Я слышал тяжелый агрессивный вздох, секундное молчание не потому, что она не знала ответа, а потому что проходила стадия смирения и принятия, что теперь она – Ксения.

Я не стал выпытывать, почему им можно было называть ее Ксю, а я все еще должен был говорить Ксюша. Я хотел спросить, но перебивать струящийся рассказ не хотел, да и ради чего? Разве сложно было мне называть ее Ксюшей, когда она всегда была Ксюшей для меня? И обращаясь к ней лично я всегда говорил Ксюша, но едва личный контакт исчезал, я возвращался к Ксю.

Все лето проходило в таком темпе. Она спала днем, ночью гуляла со своими новыми друзьями. Просыпалась вечером и ждала, когда настанет то самое время, когда она снова увидится с Димой.

Забавно для меня было то, что рассказ не имел окончания. Прошел месяц. Два. Три… А Ксюша продолжала рассказывать. Иногда она повторялась, но все равно говорила так, словно первый раз рассказывала о своих гуляниях. Она воодушевлялась каждый раз, когда речь заходила о зеленоглазом парне. Но она совсем не хотела воодушевляться уроками. Она отвергала все, что пытались вложить в нас учителя. Я столько сил тратил, пока занимался с ней! С одной стороны, мне было гораздо легче запомнить новый материал, потому что пока я пытался донести его до Ксюши, он не просто запоминался. Он въедался в мое подсознание, в мои инстинкты. В какой-то момент я просто знал, что то или иное уравнение – неправильно. Я не мог объяснить, я просто знал, как те вещи, которые человек делает инстинктивно. Но Ксюша меня не слышала. Я видел, что она не со мной. Ее глаза завороженно смотрели куда-то прямо перед собой, вроде на математические и геометрические формулы. Но я был готов спорить, что они на самом деле не видели ни единой цифры на странице. Ксюша внезапно начинала рассказывать о Диме и его голосе, о песнях, которые были прекрасны только потому, что их пел Дима.