Чтение онлайн

Он тупо смотрел на девушку, ту самую, которую он видел только вчера, у дома которой провел ночь, чей образ был теперь так точно впаян в его совершенную память, что он мог воспроизвести его в малейших деталях даже через сто лет! Он смотрел — и его постепенно заполняла паника, потому что это, несомненно, была она… и не она! Он уже готов был развернуться и позорно сбежать, но из какой-то глупой бравады брякнул:

— Да! Вы совсем не похожи на Жанну!

Неожиданно она кивнула:

— Действительно, трудно найти более непохожих людей, чем я и Жанна! Я ее сестра, Женя.

— Женя, Женя, Женя, Женя… — забормотала женщина безо всякого выражения — так считают, боясь сбиться: один, два, три, пять… восемь… И Катя поняла, что, кажется, пришла сюда зря.

— Она… больна? — спросила она осторожно, и Жанна кивнула:

— Да. Болезнь Альцгеймера. Сиделка сегодня отпросилась — что-то в семье. Илья остался с Тошкой, а я… решила посидеть с мамой, тем более что вы хотели поговорить с ней. Только, боюсь, это не получится. Хотя в присутствии близких она, бывает, может еще что-то вспомнить. Так… так мне кажется.

— Женя! — пронзительно выкрикнула, будто внезапно потревоженная птица, очень худая, с растрепанными, коротко остриженными седыми волосами женщина и смолкла.

— Мама… — Жанна мягко взяла мать за руку, но та тут же выдернула ее и стала пристально разглядывать, поворачивая близко к глазам и оглядывая каждый палец, будто чужой.

— Меня такси привезло, — сказала Жанна, оправдываясь. — Машина к самому подъезду подъехала, и я сразу села… и тут тоже… Никого не было на улице, правда!

Катя вздохнула. Если человека хотят убить, все равно достанут, рано или поздно. И наивно думать, что на улице только старичок с авоськой, ковыляющий за хлебом, или знакомая дворничиха. Или же и вовсе никого, чего в городе никогда не бывает, разве что глубокой ночью. Но и тогда кто-то все равно не спит… Всегда не спит, как не спала в эту ночь она, Катя… в первую свою ночь в чужом доме. И сил теперь с утра не было почему-то никаких, хотя она и кофе выпила, и накрасилась, и даже план составила. И приехала согласно плану, чтобы увидеться с матерью Жанны… Увиделась. И поняла, что ничего эта женщина не расскажет: ни о Жанне, которая явилась сюда, чтобы ей помочь, — значит, все-таки хочет, чтобы она нашла человека, который портит ей жизнь, так? — ни о Жене, которой уже нет…

Если бы женщина была здорова, беседа непременно дала бы что-то нужное. Она сказала бы ей, даже если бы особо не хотела делиться сокровенным. Когда люди увлекаются, рассказывая о своих близких, они всегда сообщают что-то важное. И пусть сами они этого не замечают — Катя бы заметила. У этого клубка появился бы конец… или даже несколько ниточек сразу, за которые можно было бы потянуть. А сейчас…

— Иногда она совсем как бы в себя приходит, — словно извиняясь, сказала Жанна. — И так разговаривает, как будто и не больна, только это очень редко случается. Знаете, я заметила, что она любит животных… она всегда их любила! Но в последнее время мы не можем позволить себе завести даже кошку… Сиделку тогда совсем не найти — чтобы и с мамой, и за кошкой убирать. Но когда она берет в руки что-то теплое, ну… или пушистое… — я, бывает, прошу у соседей кошку, и они дают! — так она со мной разговаривает… почти как прежде. Недолго, правда. Но все же лучше, чем… — Жанна не договорила, и Кате стало жаль эту красивую и такую, по-видимому, несчастную женщину: нелюдимый муж-аутист, попавший в тюрьму и оставивший ее с ребенком, больным вследствие родовой травмы, да еще и без средств к существованию! Сейчас, кажется, с мальчиком почти все в порядке, но Жанна сама занимается с ним дома, не доверяя ни нянькам, ни детским учреждениям… Теперь вот оказалось, что у нее на руках еще и мать с альцгеймером! Так стоит ли, действительно, удивляться, что неприятности на эту Жанну так и сыплются? Может быть, все это: кофе, отказавшие тормоза, каблук, сломавшийся в метро, и даже выстрел! — действительно только цепь не связанных друг с другом неприятных событий? «Рядом с этой Жанной и впрямь заразишься невезением, — вдруг подумала Катя. — И тогда Сорокина права — стреляли как раз в меня из-за этого ее гнилого дела… Где-то я зацепила чего не надо! И ремонт тут же Тим до кучи затеял! И не нашел загодя квартиру, а придумал перевезти наше барахло к своим родителям… И теперь мне надо с ними как-то жить! Особенно с мамой Лидой!»

— Тем не менее давайте кое-что проясним, раз уж я приехала, — со вздохом сказала она.

— Кушать будем? — резким голосом, по-птичьи, снова вскрикнула женщина. — Я хочу кушать!

— Да, мамочка… Конечно, мамочка! — откликнулась Жанна и добавила: — Она только что поела, но, думаю, лучше я ее еще раз покормлю, а то мы и не поговорим… Вы ведь хотели у нее что-то о Жене спросить, я так понимаю?

— Да, — подтвердила Катя, отчего-то сглатывая комок в горле. Она точно хотела расспросить о погибшей. И постараться понять, не связано ли это со всем тем, что происходит сейчас. Не убили ли сначала одну сестру, а теперь взялись за другую? Или, скажем, так: кто-то хотел убить Женю, но не знал, что она погибла. А теперь перепутал ее с Жанной. — Да, — еще раз повторила Катя. — И поговорить, и посмотреть фото вашей сестры. Они ведь у вашей мамы… хранятся?

— Да, — кивнула Жанна. — Они здесь. Все наши альбомы: семейные, детские… я их не забирала. Здесь вообще все осталось, как было раньше… еще при папе. И… при Жене, — добавила она тихо. — Фотографии в нашей бывшей детской… А потом Женя там жила. Когда я замуж вышла и уехала… отсюда. Мамочка, ты потихоньку ешь! Нужно было, наверное, разогреть! — расстроенно сказала Жанна, глядя на мать, которая с озабоченным видом выскребала из кастрюльки остатки манной каши, видимо, сваренной еще вчера вечером. — Я сейчас пойду найду альбомы, а вы посидите с ней, хорошо? Я чайник поставлю… Последите, пожалуйста, чтобы она кипяток на себя… — Женщина быстро вышла из кухни, а Катя осталась приглядывать за той, из которой она собиралась вытащить как можно больше информации… Женщины, особенно одинокие и немолодые, так любят поговорить! Однако только не эта… нет, не эта!

Мать покойной Жени и живой Жанны увлеченно возила ложкой в блестящем ковшике, облизывала свое орудие и косилась на закипающий чайник, предвкушая еще и сладкий чай. Внезапно она в упор взглянула на Катю.

— Ты — не она? — спросила больная.

— Нет… — осторожно ответила Катя, боясь растревожить или расстроить мать Жанны. Чайник зашумел, засвистел, и Катя его выключила. Подумала, плеснула в чашку из заварника, стоявшего на столе, положила три ложки сахара и долила до половины, чтобы нельзя было неосторожно выплеснуть кипяток. Однако чашка все же показалась ей слишком небезопасной для женщины напротив, хотя та уже настойчиво протягивала за ней руку.

— Дай! — приказала она.

Женщина настырно и очень сильно потянула чашку к себе, но тут же отдернула пальцы — видимо, было слишком горячо.

— Да! — сказала она. — Да! Ты — не она!

— Жанна… — вполголоса осторожно позвала Катя. — Тут… ваша мама…

— Жанна… Жанна… Жанна… Нет! — снова по-птичьи просвистела мать неизвестно куда канувшей Жанны и вновь потянулась к чашке. — Женя! — Она еще раз осторожно ощупала чашку, а затем взяла ее и цепко обхватила длинными костлявыми пальцами. По ее лицу разлилось выражение блаженства от тепла. — Женя… не умерла! — сказала она. — Женя… здесь! Женя, Женя, Женя, Женя!..

— Жанна!.. — уже громче позвала Катя, не зная, что ей следует делать — попытаться отобрать у больной чашку с опасно горячим напитком или же просто быть наготове? Она не знала, как вести себя в подобной ситуации. Она никогда раньше не сталкивалась с подобными больными… Был бы тут Тим!

— Жанна там! — выкрикнула женщина и даже топнула ногой. — А Женя — здесь! Не надо, не надо, не надо!.. — быстро и тревожно залопотала она. — Не пускайте ее! Не впускайте! Закройте двери! Она… придет! — истерически взвизгнула больная. — Убьет! Убьет нас всех! — Она почти отшвырнула от себя чашку и закрыла лицо руками.

— Нет, нет, мамочка! — Неслышно появившаяся Жанна, несшая несколько пыльных пухлых альбомов, сунула их Кате, которая едва успела все подхватить. — Все хорошо, все хорошо! — Она обняла мать за плечи. — Вот чаек теплый… ты пей, пей!

Женщина послушно, словно малое дитя, снова обхватила чашку двумя руками и шумно потянула сладкий напиток.

— Она слышит, что говорят, а в мозгу это все как-то перемешивается… — виновато сказала Жанна. — И никогда не поймешь, что она действительно хочет… Кажется, вот сейчас она скажет что-то и я пойму… что-то главное! Главное, — повторила она тихо. — Только она этого никак не говорит… хотя я и жду. До сих пор жду. Понимаете? — спросила она Катю, и та неожиданно кивнула. Потому что и сама очень часто ждала вот таких моментов… Всегда ждала. На работе. В жизни. И даже больше в своей собственной жизни, а не на работе. Истины. Главного.

Главное. Она попросила записывать главное, раз уж он не мог связно рассказать о том, чего она от него хотела… и так, как она хотела! Странная женщина… Впрочем, все мы странные на свой лад — особенно он, который пообещать-то пообещал, но ничего не записывал, да и вспоминал совсем не то… Он чувствовал и знал: ЭТО им не пригодится, это не то, чего от него ждут! А он не может, не умеет иначе… Когда он хочет сделать иначе, у него ничего не получается. Потому что каждый умеет только свое. И интересно каждому свое. Ему — одно, это странной рыжей девушке, которая одновременно и арфа, и барабан — две вещи несовместимые, совсем! — другое. У каждого главное — это свое… личное, то, что внутри, что и делает каждого из нас НЕПОВТОРИМЫМ. Аккордом. Гармонией. Сгустком света. Паролем. Странной смесью арфы и барабана… Именно это главное — а не имена и фамилии людей, которых он зачастую совсем не запоминал… Зачем? Наоборот, большей частью он хотел их как можно быстрее ЗАБЫТЬ! Забыть вместе со всеми событиями, в которых эти люди и он сам вместе с ними участвовали. Один кусок из своей жизни он уж точно желал бы вычеркнуть. Как странный. Страшный. Нелепый. Нелогичный. НЕНУЖНЫЙ. А теперь вот оказалось, что он ДОЛЖЕН его помнить. Что ему надлежит вспоминать. Он ОБЯЗАН!