Чтение онлайн

Они приходили в гидропарк, на пляж, как только вода прогревалась и на берегах появлялись шумные компании. Выбирала Жанка — и неизменно безошибочно. Подходила к компании подростков, среди которых всегда находилось два-три качка-позёра, раз за разом картинно бросающихся в воду, подныривающих под самое дно, а потом пробкой выскакивающих метров за семь-восемь, иногда и десять — впечатляет! Сидела, наблюдала, потихоньку втягивалась в разговор. А затем заявляла, что одним нырком может переплыть на другой берег. Конечно же, ей не верили. Начинали вышучивать. Она злилась — то ли напоказ, то ли даже по-настоящему… входила в роль, как хорошая актриса, которую иначе не почувствует публика. «Все нужно делать по-настоящему, иначе это — плохое кино», — любила повторять она. Да, у нее кино всегда получалось высший класс. Когда неизвестно откуда взявшуюся красивую и самоуверенную девчонку начинали высмеивать уже подружки качков, Жанна понимала, что зал дозрел. Она вставала, небрежно проводила по загорелым, длинным и стройным ногам, отряхивая с них песок, и говорила, что готова доказать.

— Спорим на полтинник? — щурилась она, доставая из кармашка джинсов довольно крупную по тем временам купюру. — Ну что? Обосрались?

— У меня полтинника нет… — обычно не выдерживал кто-то. — Спорю на двадцатку!

— Двадцатка против полтинника? — уничижительно улыбалась она. — Хороший спор!

— Я добавлю. — Кто-нибудь клал на двадцатку сверху.

Потом добавлялось еще и еще. Пока не получалась симпатичная денежная горка. Иногда даже очень симпатичная. Потому что риска у принявших странное пари не было никакого — одним нырком преодолеть расстояние в сорок-пятьдесят метров, пусть и в самом узком месте, не удавалось еще никому, даже здоровенным дядькам с косой саженью в плечах и легкими, словно кузнечные мехи.

— Хорошо! — говорила Жанка, щелкнув пальцами и будто примериваясь к расстоянию между берегами, в то время как подружки споривших уже прикидывали, какое мороженое выберут с халявного выигрыша. — Дайте мне три минуты, и… поехали!

Она садилась у самого берега, сосредоточивалась и глубоко, напоказ вдыхала и выдыхала. Цирк на воде начинался. Жанна отходила подальше, разбегалась и красивой дугой, почти без брызг уходила под воду. Ныряла она и вправду суперски — но фокус состоял не в этом. Главное — чтобы рядом были камыши, или поворот берега, или, на худой конец, какая-нибудь шумная и большая компания, чтобы перекрывать обзор. Потому что плыла она, разумеется, не на другой берег, а к выбранному укрытию, где и выбиралась на сушу без лишнего шума, не привлекая ничьего внимания. На руку феерии, или иллюзиону, работало и то, что по сторонам обычно никто из спорщиков не глазел — все они напряженно всматривались в место, где предположительно должна была показаться голова бесшабашной девчонки. Потом компания начинала волноваться: да где ж она, та, что так опрометчиво оставила на песке свои шмотки и деньги?! Где, в конце концов, эта сумасшедшая девка, утонула, что ли?!

Хронометраж был выверен до секунды: появись она раньше, чем средний пловец переплывает эти взбаламученные, бурые воды, кишащие желающими вкусить незамысловатого отдыха горожанами, они бы непременно догадались. Женька появлялась у самой кромки противоположного берега уже тогда, когда все без исключения вскакивали и начинали суетиться, размахивать руками, ахать, шаря глазами по сторонам и ища спасателей.

Она выныривала, когда накал доходил уже до предела, и, словно с трудом, со всхлипом втягивала в себя воздух. Особо стараться ей не приходилось: плавала и ныряла Женька куда хуже сестры и надолго задерживать воздух не умела. Жанка — та свободно держалась минуту, полторы и даже дольше, а Женька обычно сдавалась после сорока томительных секунд — больше не могла. Появлялась она из воды, весьма натурально пуча глаза, хватая кислород, и стояла так, качаясь от напряжения, — впрямь пловчиха-рекордсменка, необъяснимый феномен природы. Затем оборачивалась, находила нужную компанию глазами и махала всем рукой.

Обычно к ней на другой берег отправлялась все та же пара-тройка лидеров: теперь уже вежливо-притихших, озадаченных и впечатленных. Садились рядом, но не впритык, уважительно поглядывая на выжимающую воду с длинных черных волос незнакомку. Водную нимфу, не иначе… или эту, может, ну, которые в телике под музыку ныряют практически одинаковым десятком и там, под водой или даже на дне бассейна, выстраивают руками-ногами всякую фигню… Синхронное плавание, вот!

— Ну что, поплыли? — отдышавшись, спрашивала она: та, которая уже была Женькой, — но кто бы их различил, во всяком случае, не эти!

Выигравшая уже не спеша, безо всякого позерства входила в воду, так же не спеша, с достоинством плыла, выбиралась на берег под восторженное улюлюканье — и даже иногда под аплодисменты, — но не обращала на это особого внимания. На вопросы, сыплющиеся градом, обычно отвечала сухо, вежливо, неинформативно и односложно. Имени своего не называла никогда. Вытиралась, натягивала штаны прямо на мокрый купальник — всегда цельный, без веревочек и финтифлюшек, потому что однажды Жанка зацепилась такой штукой на труселях за коварную корягу у камышей и действительно едва не потонула, невольно поставив персональный рекорд пребывания под водой. Кроме того, такой купальник точно намекал на некий профессионализм… то же синхронное плавание, например.

Деньги небрежно сгребались и запихивались в карман. Цирк был завершен, и больше им тут делать было нечего. Черепаха уже обогнала зайца. А девчонки проспоривших клоунов могли забыть о мороженом, пиве или сигаретах, но были рады тому, что незнакомка отчаливала, — слишком серьезной соперницей она теперь была.

Такие представления они устраивали не больше двух раз в неделю и непременно меняли места — боялись примелькаться. Если бы пляжный сезон не был столь ограниченным, они бы непременно попались, но такого не случилось ни разу. Жанна как вдохновитель и мозговой центр шоу пыталась разработать другие схемы быстрого обогащения, основанные на их феноменальном сходстве, но дура Женька неизменно протестовала. Говорила, что карманные деньги можно заработать честно… будто был какой-то особый криминал в том, чтобы раскрутить на сотню-другую заносчивых лохов с их подружками-лохушками с пляжа! Женька же охотнее подряжалась раздавать листовки у метро, париться в самую жару внутри поролонового зайца в парке — словом, не умела поймать кайф, словить адреналин, достичь высшей точки некоего наслаждения… Скучная она была и слишком правильная, эта Женька!

Отчего же теперь она так часто ее вспоминает — ту, прежнюю, худую, загорелую до черноты, чуть более застенчивую, чем сестра, и гораздо более ранимую?

Зачем ворошить прошлое, которого уже нет?

Какой в этом прок?

Она все равно ничего не вернет!

Потому что все это давным-давно пропало.

— Илюш, ты не видел тетрадь толстую… темно-красную? Пропала куда-то!

— Родная, остановись, ты уже весь дом перевернула с утра! Что за тетрадь?

— Темно-красная, очень толстая… это даже не одна тетрадь, а две, соединенные вместе…

— И что в этих тетрадях? Утерянный роман Паустовского «Калуга»?

— Какая разница что! Они лежали в моем столе! Я их никогда никуда не перекладывала! Это… это очень личная вещь!

— Прости, — муж мгновенно замкнулся, — но я уважаю твое личное пространство и никогда бы ничего не взял без твоего ведома!

Жанна рухнула на край кровати и закрыла лицо руками.

— И ты меня, пожалуйста, прости… Я ничего такого не хотела сказать. Просто это действительно очень личное… и оно пропало! Исчезло… И я в самом деле уже весь дом перерыла… и…

— Ну ладно… Ну не плачь! Ну что ты как ребенок! Куда ему деваться, если, как ты говоришь, не выносила эти артефакты из дома? Кстати, о ребенке: в Антошкиных игрушках смотрела?

— Илюш, ну как бы это туда попало?! — спросила она, все еще обливаясь слезами, но уже подпадая под его утешительную уверенность, что тетрадь — та, в которую она записывала ВСЕ, — вовсе не исчезла… она до сих пор где-то здесь. Просто она сама положила ее не на обычное место или оставила на столе, а Тошка стащил… и уже распотрошил для каких-то своих поделок, или изрисовал карандашами, или…

На самом деле она знала, что не могла забыть ЭТО, или не запереть ЭТО в столе, или позволить, чтобы ЭТО, предназначенное только для ее глаз — неправда, что дневники пишутся для того, чтобы их в конце концов прочитал кто-то другой! — чтобы ЭТО нашел Илья! Или даже Тошка… сын не мог ничего сделать с тетрадью, потому что он не мог ее взять! Тогда кто? КТО?!

У нее, наверное, был такой жуткий вид, что муж поспешил выдвинуть еще одну версию:

— Ты вчера к маме ходила. С собой не брала?