Чтение онлайн

— Я ее замуж успел позвать, она согласиться успела. Она на рояле когда играла — умереть можно было, так красиво. Будто сердце вытаскивала и между струн зажимала. А потом этот гондон ее убил. Я когда его найду — тоже кой-чего между струнами зажму, но видишь, цветочки уже расцвели и водичка почти согрелась — заткнись по-хорошему — а все проблемы начинаются, когда водичка согревается. Менты-то небось тюрягой пугали, а? А чего ее, этой тюряги бояться. Я вот давно перестал.

— Сюда только девчонка ездила. — Он даже не пытался вырваться, только говорить стал размеренно и тихо. — Иногда мужик с ней появлялся — раза два-три всего. Всегда с какими-то сумками, коробками.

— Машина была у него?

— Была. Белая, с квадратной мордой. В последний раз без машины был.

— И куда он потом исчезал?

— Не знаю. Менты спрашивали, и им так сказал, и тебе вот говорю, потому что правда это.

— Вот это где? — Яр сунул ему под нос страницу из книги. — Есть у вас изба похожая? Может, не синяя.

— Ты спроси чего попроще!

— На берегу, может, домишко какой-нибудь стоит? И чтобы церковь было видно.

— Ну есть дом у речки. Только там не живет никто, фундамент подмывает, все стены прогнили, окна выбили давно. Короче, этот твой там бы жить не смог. Там еще свалка рядом.

— Это ты тоже ментам сказал?

— Да они не спрашивали…

Яр разжал руку. Щелкнул выключателем. Лампочки в старой люстре несколько раз мигнули, но зажглись.

— Спасибо. Починили.

…

Яна ввалилась в квартиру Леси и даже не сразу сообразила, что не пришлось звонить и стучать — дверь была открыта.

Леси дома не было. И телефона ее тоже не было, только на трельяже стоял какой-то раритет с обрезанным проводом.

Яна медленно подняла трубку — у нее слишком сильно дрожали руки — и с мазохистским наслаждением вслушалась в тишину, поселившуюся в динамике.

— Всех известий — п. здец, да весна началась, — хрипло сообщила она, прежде чем бросить трубку на пластиковый рычаг.

Они познакомились сразу после смерти Рады. Яна тогда искала подопечных не по мостам, а по группам поддержки и кризисным центрам — их по городу набралось несколько штук, но люди быстро перестали туда ходить. Только в один центр, при церкви ходили чаще, но там Яне не были рады.

Леся Яне тоже не обрадовалась. Не захотела приходить к ней домой, не прельстилась открытой дверью, но несколько раз звонила ночью, пьяная, напуганная и всегда простывшая. Яна подарила ей оберег и не видела ее много месяцев.

Пока Леся не приперлась к ней со своими фотографиями и не начала говорить.

Яна медленно заперла за собой дверь. Проверила, чтобы все шторы были задернуты.

— Что мне делать? — спросила она у трех своих лиц. А потом сложила створки трельяжа, и теперь у нее не осталось ни одного отражения. Только она сама — теряющая имя, со стекающим на окровавленный воротник лицом и бесстрастной любовью.

У нее еще оставался шанс все исправить. Нужно было стучать к соседям, кричать про пожар, бить стекла. И рассказать правду, в конце концов.

Нужно было поймать такси и ехать к матери. Мама поймет, все исправит и постелет новое белье в отремонтированной комнате. Но у той женщины, в которую Яна превращалась, не было матери.

У нее не было Лема.

Не было.

Она с ненавистью уставилась на незаправленную кровать и твердо решила, что пойдет стучать к соседям. Потому что Лем должен мучиться вместе с ней, ведь они оба виноваты.

Только приляжет на минуту. Слишком сильно кружится голова.

Если потолок не перестанет вращаться — она не найдет дорогу.

Одна минута. Она обязательно встанет и пойдет спасать кого угодно, от кого угодно. Сейчас.

Сейчас.

…

Розовый закатный свет обливал золото куполов на том берегу. Дом на отшибе, дом на возвышении. Дом на берегу реки. Рада сидела на его крыше и старалась смотреть туда, на другой берег. Туда, где город.

Не смотреть на участок и на ржавый гараж-ракушку.

Ее отец сидел на завалинке и курил какие-то особенно дрянные сигареты. Еще и гасил окурки о каблук ботинка.

Рада морщилась от долетающего до нее горького дыма. Яр тоже постоянно курил, но это почему-то совсем не раздражало. Не раздражали даже прокуренные кабаки, где он играл — да какая, в конце концов разница, как пахнет там, где звучит такая хорошая музыка? Иногда Яр пел. Рада любила его голос — шершавый, грубый баритон, как у Ника Кейва. Рада любила его чувство музыки и самозабвение, с которым он играл, любила его пальцы на грифе гитары.

Она любила Яра. Отца она тоже любила, но почему-то его распроклятые сигареты пахли тлеющей половой тряпкой.

Раскрытая книга у нее на коленях шуршала изрезанными листами.

Рада никому, даже Яру, не рассказывала, как в детстве нашла эту книгу в коробке, обреченной на дачную ссылку. Вытащила и несколько лет прятала в ящиках и на дне шкафа, за коробками с обувью. Потому что Марк Шагал на форзаце напоминал ей отца — каким она его запомнила, хоть и говорила матери, что совсем-совсем его не помнит. Может, лицо было не совсем такое, и Шагал на портрете был старше, но глаза — глаза совсем папины. Рада долго радовалась, что у нее есть портрет, она украла его у матери, укрыла от ее цензуры.

Потом она увидела отца спустя столько лет разлуки и выяснила, что он совсем не похож на Марка Шагала. И у него совсем не такие глаза.

Пятьдесят вторая страница — «Голубые любовники». Девушка в клетчатых перчатках и парень, в кудрях которого запуталась тень лаврового венка. Их губы соприкасаются, но Раде кажется, что этого не достаточно, чтобы называться поцелуем.

Глаза парня закрыты.

Глаза девушки пусты.

Рада аккуратно вырезала картину маникюрными ножницами. Ради этого она пощадила «Интерьер с цветами» на пятьдесят первой странице. Когда она сложит из этого листа двадцать второй бумажный цветок, у него будут бело-голубые лепестки.

Она сделает из картины цветок и прикрепит его к венку на двери гаража. Когда венок будет готов, она расскажет Яру правду.

— Я не понимаю, почему ты каждый раз так реагируешь, — хрипло сказал ей отец. Его слова поднялись к крыше вместе с сигаретным дымом — такие же прозрачные и горькие. — Мне что остается делать? На работу пойти?

— Я все вымыла, — глухо ответила Рада, не заботясь о том, услышит ее отец или нет. — Вчера в гараже было чисто. А сегодня опять бардак.

— Это все, что тебя волнует? Я сам все уберу.