Чтение онлайн

— Вы закрываете?..

Он предупреждающе поднял руку, прося тишины.

— Когда в следующем году истечет срок аренды на мою собственность на противоположной стороне улицы — булочную и ателье, — я предполагаю снести их и возвести четырехэтажное здание из синего камня. Вы будете его заведующей, миссис Эмма: одежда для женщин, постельное белье, занавески, детская одежда и игрушки — все, что может понадобиться женщине в хозяйстве.

Я чувствовала, как радостное волнение поднималось во мне, но когда я заговорила, мой голос звучал спокойно и уравновешенно. Я отвечала в его собственной манере:

— И еще книги, — сказала я, — у нас будет книжный отдел.

Он нахмурился.

— По моему опыту не могу сказать, чтобы леди очень интересовались книгами. Отдел для книг будет уместен на другой стороне улицы… — Он поднял руку, охваченный редким для него энтузиазмом. — У нас будет такой же отличный магазин, как в Сиднее… — нет, даже лучше! Пришло время в Мельбурне появиться торговому центру подобающих размеров.

Час спустя мы все еще обсуждали проект, говорили о деньгах, которые потребуются, о принципах ведения торговли. По некоторым вопросам мы жарко поспорили. Я отвоевала себе отдел детских книг, а он оставил за собой продуктовый отдел. Мы спорили, и на время он забыл, что я женщина, а следовательно, со мной спорить не стоит. Но вот я услышала быстрые шаги Розы и ее радостное приветствие, когда она открывала дверь Адаму, и снова почувствовала холодное уныние.

— Эмми? — В ее тоне была нотка пренебрежения. — О, она там, в кабинете, разговаривает о делах.

Я одержала еще одну, более важную победу над Джоном Лэнгли. Это произошло в тот день, когда отплывала «Эмма Лэнгли». Корабль должен был уйти с вечерним приливом, и, поднимаясь по лестнице в детские спальни и классные комнаты, я чувствовала, как глубокая подавленность, близкая к панике, накатывалась на меня. Адам вновь покидал меня, но это было больше, чем просто прощание. Мы ни разу не были вместе в этом доме. Он был здесь чужим человеком, чьи глаза смотрели куда-то вдаль, который слушал мои слова, но не слышал их. Нам крайне необходимо было иметь время для себя и помещение, куда мы могли бы пойти и вдвоем спокойно поговорить. Мы нуждались в том, чтобы вновь найти путь к взаимопониманию.

В этом доме не было настоящего общения. Царящая в нем атмосфера и присутствие Розы замораживали нас. А этим вечером Адам уплывал в долгое путешествие. Я чувствовала свою полную беспомощность и немоту, проклинала свою неспособность преодолеть робость, так мешавшую мне. Почему я могла делать тысячи других всевозможных вещей, но не могла совершить этот самый важный в моей жизни поступок? У меня перехватило горло, и к глазам подступили слезы.

Утренние занятия у детей уже закончились. Между гувернанткой мисс Велз и мной установилось молчаливое согласие, и мы крайне редко вдвоем бывали с детьми… Мне кажется, очень часто она рада была отдать их под мою опеку, особенно когда Джеймс становился неуправляемым, как, например, случилось в тот день. Я видела следы слез на лице Энн, а Вильям стоял у окна и недовольно сопел. Генри устроился в углу и упрямо глядел в книгу, развернутую перед ним, совершенно не реагируя на попытки Джеймса отвлечь его. Они выглядели обиженными, несчастными, готовыми в любую секунду поссориться, восстать против неестественных ограничений, возложенных на них из-за траура в доме.

Джеймс повернулся и с надеждой посмотрел мне в лицо.

— Я хотел поиграть в птиц, миссис Эмми, но никто не играет со мной.

— Это потому, что ты такой поросенок, — вызывающе ответила Энн. — Никто не будет играть с поросенком.

— А ты слониха…

— Достаточно, — вмешалась я.

Я слишком устала от мрачной тишины и скорби, царящей в доме, и сильнее, чем кто-либо из них, нуждалась в том, чтобы сбросить свою подавленность, дурное предчувствие, что, покинув сегодня этот дом, Адам больше никогда ко мне не вернется.

— Мы будем играть в птиц.

Они с надеждой посмотрели на меня, а лица их просветлели.

— Энн, — сказала я отрывисто, — принеси свою старую голубую накидку. А ты, Джеймс, принеси два коврика из детской. Вильям, Генри, вы положите коврики прямо перед столом.

Я выдумала очень глупую игру: взбираться на огромный классный стол при помощи стульев, быстро пробегать по нему и прыгать на сложенные внизу коврики. Они все терпеливо ждали, пока я надену на них накидку и прикреплю к запястьям ее концы. То, как она хлопала у них за спиной во время прыжка, создавало Генри и Вильяму видимость полета. Но вскоре старшим детям надоела эта формальность. Они начали просто забираться на стол, пробегать по нему и спрыгивать вниз, иногда после этого прокатываясь по полу, чтобы продлить удовольствие. Они стали шумными и грубыми, даже Энн.

Я слушала их бурные, возбужденные крики и чувствовала, как мое собственное напряжение уходит вместе с их нарастающим весельем. Я была рада кавардаку, который они устроили в мрачном доме.

Крики Энн становились все возбужденнее и выше. Она воображала и танцевала на столе. Джеймс, нетерпеливо ожидающий своей очереди, залез и подпихнул ее к краю стола. Она кувырком полетела на коврики, и у нее даже прервалось на мгновение дыхание. Отдышавшись, вместо того, чтобы расплакаться, она громко рассмеялась, а на щеках вспыхнул яркий румянец от возбуждения. В ту минуту в ней неожиданно проснулись дикие наклонности Розы.

Вдруг дверь отворилась, и голос Джона Лэнгли послышался среди веселых детских криков и воплей.

— Тихо! Что все это значит? Энн, немедленно встань с пола. Это неприлично, мисс. А ты, Джеймс, слезь со стола, — он холодно посмотрел на меня. — Не знаю, кто это устроил, но подобное поведение непозволительно, когда в доме траур. Неужели у вас, дети, нет никакого уважения к памяти о гибели собственного отца?

Я увидела, как их головы медленно поникли, слышала напряженное шарканье ног. Казалось, голос деда ошеломил их. Возбуждение и радость сошли с лица Энн, оно стало тихим и замкнутым. Это изменение произвело на меня странное действие: мне почудилось в этом слишком много от Элизабет, слишком много смиренного терпения, так внезапно сменившего бодрое расположение духа.

Я обратилась к Джону Лэнгли.

— Мне нужно поговорить с вами наедине.

Дети молча наблюдали за нашим уходом. Оказавшись в холле и закрыв за собой дверь, я повернулась к нему. Он казался очень высоким по сравнению со мной.

— Они слишком юны, чтобы утихомиривать их таким образом, — сказала я. — Траур или нет, но они дети. Неужели вы хотите, чтобы они превратились в мрачные тени, бродящие по дому, как Элизабет? Или как Том?

— В моем доме… — начал он.

Я прервала его.

— В вашем доме? Тогда, возможно, вы хотите жить в нем один? Потому что я больше не останусь здесь ни секунды, чтобы не быть свидетелем того, как им не позволяют даже повысить голос.

— Мы обсудим это позже, — сказал он и повернулся, намереваясь уйти. — В более подходящее время.

Но мы так никогда и не обсуждали этого. Это была моя первая маленькая победа над ним, и я знала, что в дальнейшем битв предстоит еще больше. Я вернулась к детям. Они были подавлены и немного испуганы. Мы не стали продолжать игру, и никто не упомянул о визите деда. Они ждали, что их накажут. Но ничего подобного не последовало, и хорошее настроение вновь возвратилось к ним.

В тот день Роза приказала подать экипаж, чтобы прогуляться. После похорон это был ее первый выезд в город, и вся домашняя челядь, казалось, была очень озабочена приготовлениями.

— Мне нужно немного свежего воздуха, — сказала она, — или я не смогу уснуть ночью.

Она никого не пригласила сопровождать ее.

Но меньше чем через минуту после того, как входная дверь захлопнулась за ее спиной, мы услышали, как она нетерпеливо звонит. Я вышла на лестницу, когда услышала ее разъяренный голос. Она взбежала наверх по лестнице.