Чтение онлайн

— Он самый, — подтвердила мама. — Василий мне декламировал его стихи. Хорошие! Мне нравятся.

— Девчонкой я только и слышала о том, что самое лучшее на свете — любовь, — продолжала Марина. — Родители мне всякие книжки подсовывали: «Алые паруса», например, или «Первую любовь» Тургенева, заставляли «Пер Гюнта» слушать, восхищались Пенелопой из «Одиссеи»: вот, мол, какова сила любви — дождалась своего любимого мужа, не согласилась выходить замуж, верность ему сохранила…

— А что ж в том плохого?

— Да, может, и нет ничего плохого, — Марина рассмеялась по-русалочьи заливисто. — Только, знаете, Лиля, я вдруг представила: Пер Гюнт прошел огонь, воды и медные трубы, женщин он имел не сосчитать, а дома его ждала дурочка, которая за это время состарилась, — и что же? Вот счастье-то, принять мужчину, который свои лучшие годы провел не с ней. А тот же Одиссей? Можно подумать, что он хранил верность бедной Пенелопе, которая без него взвалила на плечи все тяготы и беды жизни. Она, конечно, дождалась его. Ну, сами, Лиля, подумайте: Пенелопа за годы его отсутствия из красавицы тоже превратилась в стареющую женщину. Лучшие годы позади, у нее, скорее всего, уже климакс, извините — какая тут любовь?

— Любви все возрасты покорны, — усмехнулась мама. — Мужчины так уж устроены, что не всегда приходят к своей женщине сразу. Они не любят прямые дороги, вечно их заносит на обходные тропинки…

— Да вы философ, Лиля, — кивнула Марина. — Вот и я подумала почти о том же самом. Но у меня возник совсем простенький вопрос: почему мужчинам разрешается многое, а женщинам — нет? Несправедливость какая-то. И почему я должна радоваться, что какой-то прыщавый юнец соизволил обратить на меня свое благосклонное внимание? Может, я поступила по-дурацки, но, знаете, когда одноклассник — его звали Миша — начал мне писать всякие записочки, я его высмеяла. Взяла и прочитала всему классу на переменке его стихи, посвященные мне: «О, юная богиня, ты лучше всех на свете — это понимают даже дети…». Ну, и все в том же духе. Нескладушки такие. Может, и от души он писал, но — банально. А мне казалось, что в любви никакой банальности не бывает. Она уникальна и неповторима.

— Зачем же ты так его опозорила? — спросила мама. — Он ведь тебе открылся, и он не предполагал, что ты высмеешь его таким образом. Лучше бы уже сказала, что он тебе не нравится, и все.

— А я говорила, и не раз, — Марина вздохнула. — Мишка ничего не захотел понимать. Знаете, что он мне заявил: «Все равно ты будешь моей!». Ах, так?! Он меня рассердил: что я, вещь какая-нибудь, чтобы быть чьей-то? Но Мишка считался, что называется, первым парнем: девчонки просто с ума по нему сходили — он и спортсмен, и отличник, и ростом выше всех других пацанов, и усы у него уже в восьмом классе пробились, и, как говорили, к десятому классу он перепортил нескольких своих воздыхательниц, представляете?

— Ой, не знаю! — голос у мамы стал испуганным. — Я бы без оглядки от такого парня убежала! Что ты, у нас учился в классе один такой хулиган, из плохой семьи. Приличные девчонки старались с ним вообще не говорить.

— А Миша — из приличной семьи, — засмеялась Марина. — Просто он обладал ранней гиперсексуальностью…

— Что? — не поняла мама.

— Ах, да! Вы же, наверное, Нойберта не читали, — произнесла Марина. — Я говорю о пока единственной официально изданной в Советском Союзе книге, рассказывающей об интимных отношениях мужчины и женщины. Но, говорят, ее в библиотеках все равно нет. А я нашла ее у папы в кабинете и, конечно, прочитала. Мне стало ясно, что некоторые мальчики слишком рано созревают в физиологическом плане — им нужна женщина для разрядки, только и всего. Но им кажется, что это любовь. Так что я прекрасно понимала, почему Мишка на меня внимание обратил.

— Может, у него все-таки любовь была? Не все же у мужчин только в физиологию упирается.

— Может, — согласилась Марина. — Скорее всего! Знаете, он так смотрел на меня, — она выделила слово «так». — Мне даже жутко становилось: его глаза странно светлели и, казалось, никого, кроме меня, не видели. Ясные, светлые глаза, а зрачки — черные, и в глубине их полыхает огонь. Нет, даже не огонь, а как бы объяснить? — Марина помолчала и, волнуясь, продолжила. — Как отблески далекого костра. Будто внутри него горело пламя, отражаясь в зрачках.

— Любил он тебя, — категорично подтвердила мама. — Такой взгляд о многом говорит…

Я услышал, как со стола упал бокал: он глухо ударился о пол и, видимо, подскочил, потому что снова послышался удар — и тут же зазвенели осколки стекла, весело рассыпаясь по половицам.

— Ох! — воскликнула Марина. — Боже мой!

— Ничего, — успокаивала ее мама. — Посуда бьется — жди удач. Не расстраивайся! У нас фужеры не последние. Подумаешь, разбился. Ну и черт с ним!

— Это Мишка о себе напомнил, — вдруг проронила Марина, и голос ее стал напряженным, каким-то чужим и непривычным. — Иногда мне кажется, что он где-то рядом, не хочет отпустить меня.

— А вообще, где он сейчас по жизни? — спросила мама.

— Его больше нет, — Марина говорила медленно, будто каждое слово давалось ей с трудом. — Во всем я виновата. Лиля, не смотрите на меня так. Я не с ума сошла. Да, я виновата. Он из-за меня погиб.

— Да как же так?

— Глупо все получилось, — у Марины, наверное, перехватило горло: голос звучал тихо, с натугой. — Одноклассница пригласила меня на день рождения, туда и Миша пришел. Веселились, пели песни, забавлялись всякими играми, танцевали под проигрыватель. Поставили, как сейчас помню, пластинку «Тихо солнце с морем прощалось…». Миша ко мне подошел: «Приглашаю!» А я: «Не танцую!» Тут другой парень ко мне подскочил, и — последняя дура! — я изобразила на лице эдакую холодную усмешку, обняла партнера за шею и… В общем, показала, что умею танцевать страстное танго. Когда музыка отзвучала, Мишка снова поставил ту же самую пластинку и, бледный, решительно опять подошел: «Теперь со мной потанцуешь?». Я — ни в какую не соглашаюсь. Тогда, знаете, что он сделал? Забрался на подоконник, свесил ноги и говорит: «Не веришь, что люблю? Хочешь — докажу?» Я рассмеялась: «Что? С девятого этажа спрыгнешь, что ли? Прыгай! Мне все равно». А он посмотрел на меня — словами его взгляд не передать: с отчаянием, ненавистью, обожанием, и сказал: «Измучила ты меня. Если я тебе не нужен, то и я сам себе не нужен. Танцуй дальше!». И прыгнул…

Я слышал, как мама громко ахнула. Марина замолчала.

— Разбился? — прервала молчание мама.

— Да, — ответила Марина. — Врачи оказались бессильны.

— А ты? — испуганно прозвучал голос мамы. — Ты-то как такое пережила?

— А мне врачи сумели помочь, — Марина вдруг захохотала — громко, отчаянно. — Справиться с депрессией юной особы для них — раз плюнуть. Нет, вру! Помучались они со мной. Знаете, Лиля, мне все вдруг стало как-то безразлично. Такое ощущение: сижу в аквариуме, своем собственном маленьком аквариуме, эдакая золотая рыбка, смотрю из-за стекла на мир и людей, которые проплывают мимо меня, — меня не касаются ни звуки, ни запахи, ни ветер, ни дождь: я — тут, они — там, и ничего меня не интересует, и никто не нужен. К тому же друзья от меня отвернулись, они до сих пор считают, что я виновата в гибели Михаила. В школу я сама больше не пошла. Родители подумали-подумали, снялись с насиженного места, и мы переехали в городок под Владивостоком — Артем называется.

— Бедная ты, бедная, — пожалела мама. — Такое испытание!

— Лиля, меня не стоит жалеть, — остановила ее Марина, и голос ее звучал жесткими нотами. — Я действительно виновата. Но не хочу оправдываться. Мне все чаще кажется: во мне есть кто-то еще, какая-то непостижимая сила, которая двигает мной, и противиться ей невозможно. Я сама не понимаю, почему не могу до конца полюбить тех, кто любит меня. Наваждение какое-то дурацкое…

— И Володю тоже не любишь? — осторожно спросила мама.

— Он милый, хороший, добрый, — Марина говорила так, будто заклинание произносила. — Славный, замечательный, умный. Наверное, мне с ним было бы хорошо, очень хорошо, лучше не бывает. Но я боюсь, Лиля!

— Господи, да что с тобой? — встревожилась мама. — Ты вся дрожишь! Может, валерьянки накапать? Побледнела вся…

— Не обращайте внимания, — резко перебила ее Марина. — Права цыганка: я не смогу полюбить того, кто любит меня. У меня карма такая: мучиться от нелюбви любимого человека. Расплата за Михаила. За то, что убила свою любовь.