Чтение онлайн

Люба снова улыбнулась, глядя на мелькающие в окне серые домики заброшенного полустанка. Ох, не вернуть тех дней… Не вернуть.

А потом? Как? Когда это началось? Разлад, охлаждение, вранье…

Прежде всего, разлад начался в стране. Вернее, перестройка. Игорь вдруг открыл в себе предпринимательскую жилку. Он бросил работу в стройуправлении и вместе с другом организовал кооператив по изготовлению малых архитектурных форм и мебели из гипсоцементной смеси. Их столики и банкетки на гнутых ножках, а также всевозможная лепнина для украшения потолков шли нарасхват. Игорь на вырученную прибыль даже смог купить первую в своей жизни машину, подержанную «копейку». Люба в шутку называла мужа «нэпманом». В душе она не верила в продолжительность такой «халявы». Рано или поздно государство спохватится и наложит «лапу» на разошедшихся не в меру кооператоров. Так оно и произошло. Кооператив пришлось прикрыть — задушили налоги и всякие поборы. Но появился другой светлый горизонт, к которому потянулись особо «продвинутые» бизнесмены, — ваучеризация. И как ловко, без особых затрат, в очередной раз был обманут народ! Ваучеры, эти цветные бумажки, продавались, перепродавались, скупались тысячами и просто обменивались на «гуманитарную помощь» и водку. В конечном счете они сконцентрировались в руках будущих «олигархов» и банкиров, а у народа в лучшем случае остались акции, дивидендов на которые так и не дождались. Игорь с Любой обменяли свои ваучеры на акции какой-то промышленной компании, как потом оказалось, обыкновенной пирамиды. Игорь, поняв, что от государства ждать больше нечего, начал свой бизнес с нуля. Имея за плечами немалый опыт в строительстве жилья, он собрал команду единомышленников, специалистов высокого класса. Они сосредоточились на коттеджном строительстве, а заодно и ландшафтном дизайне, связанном с благоустройством усадеб. Через многое пришлось пройти фирме Игоря, пока она не встала крепко на ноги и не начала приносить владельцу настоящий доход. А ведь и Любе это становление мужниного бизнеса далось нелегко. Сколько бессонных ночей она провела, когда мужа осаждали то рэкетиры, то налоговая полиция, то кредиторы. А сколько было пережито из-за дефолта! Хорошо еще, что большая часть денежного капитала была заблаговременно переведена в доллары. Но потери были, и не только финансовые. Все чаще Игорь снимал стрессы в ресторанах и саунах. Неделями мог пропадать невесть где. Люба часами обзванивала всех друзей, знакомых, работников фирмы. Когда наконец он появлялся на пороге квартиры, помятый, осунувшийся, с лихорадочным блеском в глазах, Люба облегченно вздыхала, радуясь тому, что жив-здоров, что не лежит где-нибудь с простреленной грудью или головой после «контрольного» выстрела. Но эта радость тут же испарялась, как утренняя дымка, и начинался «разбор полетов». На Игоря обрушивался поток вопросов: где? с кем? сколько можно? когда это кончится? Игорь огрызался, оправдывался, клялся. Но изменить ход вещей он не мог, ибо не все зависело от него одного. Взять те же пресловутые корпоративные вечеринки по поводу и по случаю или традиционное «устаканивание» сделок с заказчиками и партнерами. Как же без них? «Менталитет у нас такой, мать его! Ни одна бумажка не подписывается без банкета», — жаловался Игорь на судьбу российского делового человека. Люба верила и сочувствовала, но это происходило уже после перемирия, когда жизнь снова входила в привычную колею, а очередной загул оставался в прошлом.

Это случилось, когда Владик уже оканчивал школу, бизнес мужа процветал, и Люба забыла, что значит «тянуть до получки», перехватывая у знакомых взаймы. Хотя она по-прежнему работала в школе и получала копейки за свой нелегкий труд, вопроса об увольнении никогда не возникало. Один раз, правда, Игорь заикнулся об этом, мол, не отдохнуть ли ей годик-другой. Но непрерывность стажа — эта притча во языцех еще со старых времен — стала главной причиной отказа от заманчивого предложения.

В тот злополучный вечер Игорь позвонил и сказал, что задерживается для важных переговоров с заказчиком. Только Люба положила трубку, ворча про себя, что назревает очередной скандал и сегодня вряд ли стоит ждать мужа, как вновь раздался звонок. Женский голос торжествующе спросил: «А вы знаете, где сейчас Игорь Алексеевич?» Люба растерялась и ответила односложно, мол, нет. Тогда женщина на том конце провода со злым ехидством зачастила: «Ну разумеется. Жена узнает в последнюю очередь. Такова селяви. Вы бы, дорогая, Любовь Антоновна, меньше по модным магазинам бегали, а больше за мужем следили. А то приберут его к рукам вместе с денежками, тогда не до моды будет. На учительскую зарплату по магазинам не разбежишься».

Люба не успела ничего сказать, как в трубке раздались короткие гудки. Она не спала всю ночь. Хорошо еще, что уроков на следующий день у нее не было. Утром позвонил Игорь и сообщил, что он уже на работе и дома будет в пять часов. Любе хотелось накричать на него, устроить бурную сцену, высказать все, что ей пришлось пережить этой ночью, но она сдержалась. Весь день она готовила «речь», перекраивая ее на все лады. В ней было все скопившееся за последние годы: ночи без сна, тревога за его жизнь, безразличие Игоря к ее переживаниям, дурной пример для сына, в воспитании которого уже десять лет отец не принимает участия, и еще многое другое. Но главным, оставленным «на десерт», ради чего затевался весь сыр-бор, была, конечно, вчерашняя новость. Как только ее мысли доходили до этого финала, у Любы слабели ноги, под ложечкой начинало сосать, из рук падал нож, которым она резала яблоки для компота. Владик, забежавший домой, чтобы перекусить перед тренировкой — он занимался восточными единоборствами, — о чем-то спрашивал мать, но не добился вразумительного ответа. Она рассеянно смотрела мимо него, отвечала невпопад, и он, махнув досадливо рукой, решил, что у матери крыша отъезжает из-за этих головорезов-семиклассников, у которых она была классным руководителем.

Владик вообще рос независимым, самоуверенным, не знавшим сомнений и каких-либо преград в достижении цели. Он сам записывался в те секции, которые ему нравились, пропускал уроки по предметам, которые его не интересовали, а Любе потом приходилось уговаривать учителей принять у Владика что-то вроде зачета, чтобы за год вышла хотя бы тройка. В свою комнату он никого не впускал. Она походила на комнаты многих его ровесников по стандартному набору вещей: аудио, видео, компьютер, гитара, постеры с рок-группами и «крутыми» спортивными авто.

Как-то зимой — он учился еще в девятом классе — Владик примчался на большой перемене домой и с порога, запыхавшись от бега, попросил мать достать из его письменного стола тетрадь по алгебре.

— Скорей, мам! У нас контрольная! Если опоздаю, Эмма меня слопает.

Люба впопыхах открыла тумбочку письменного стола и вывалила все, что лежало в верхнем ящике, на пол, тетрадь по алгебре схватила и сунула ее сыну. Закрыв за ним дверь, пошла обратно, чтобы навести порядок. Складывая тетради, она наткнулась на пакетики с презервативами. Немного оправившись от шока, вызванного этой находкой, Люба судорожно, оглядываясь на дверь, словно шпионка из кино, перетряхнула все содержимое тумбочки. Нельзя сказать, что обыск оказался безрезультатным. В ее руки попали игральные карты с такой откровенной порнографией, что на пятой или шестой карте с ней началась настоящая истерика. Люба с силой отшвырнула от себя колоду, и карты разлетелись по всей комнате. Лишь часа через два, благодаря выпитой валерьянке, она смогла успокоиться и сложить вещи сына.

В спальне, когда Игорь лег с книгой, чтобы на сон грядущий перехватить страницы три-четыре, Люба завела «серьезный» разговор об их «окончательно развращенном сыне» и о тех «ужасах», которые их ждут впереди.

— Это будет СПИД или еще что-нибудь похлеще! — трагически заламывая руки, закончила Люба.

Реакция Игоря была неожиданной: он с недовольной миной отложил книгу и проворчал:

— Хотя бы дома я могу отдохнуть от всего этого негатива? Ну что ты, как наседка, всполошилась? У парня период гиперсексуальности. Сейчас все они помешаны на сексе. Но заметь, на безопасном сексе! Его похвалить надо за такую осторожность, а не в обморок падать. А карты… Ну и что? Подумаешь, порнография! Да я, если хочешь знать, еще раньше, чем Владик, такие картинки разглядывал. Старший брат Витьки Монина из загранплавания порножурналы привозил. Ну-у и все пацаны с нашего двора до дыр эти журналы «зачитывали».

— Хм! Читатели! Ну и что ты этим хочешь сказать? Что такое, с позволения сказать, «чтение» вполне безопасно?

— Началось! Ты только без этих… Без своих педагогических ноток. Ладно?

— Хорошо. Но… Игорь! Ведь у нас один-единственный сын. Неужели тебе все равно, что у него в душе и в голове творится?

— Нет, конечно не все равно. Но мне кажется, что парень у нас растет нормальный. Учится сносно. Занимается спортом. По улицам с ножом и наркотой не ходит.

— Еще этого не хватало!

— Вот-вот. А ты посмотри, что нынче происходит в молодежной среде! Да не тебе это говорить — ты сама в этой самой среде с утра до вечера. Сколько наркоманов в вашей школе выявили?

— Двадцать человек. Но это те, кого с поличным поймали. Директор считает, что их на порядок больше.

— А я что говорю! Вот где беда так беда! А тут какие-то резинки. Делов-то! Кстати. Ты ничего такого за ним не замечала?

— Чего «такого»?

— Например, глаза осоловевшие или… Что там еще? Возбужденность, веселье неуместное… А руки! Руки ты у него видела?

— Господи, Игорь! Что ты говоришь?

— Я знаю, что говорю. Так видела или нет?

— Видела. Вчера из ванной вышел. Вроде все чисто. Следы уколов я бы заметила.

— Фу ты! Черт-те что в голову придет. Вот что значит — взрослые дети.

— Да какой он взрослый? Мальчишке пятнадцать лет, а уже все успел, все познал. Что дальше-то?

— Успокойся. Все о’кей будет. Остепенится. Поймет, что жизненные ценности не только те, что в трусах. А есть еще карьера, служение делу, семья.

— Вот именно. Семья! Только как он это поймет, если его родной отец до сих пор не понял!

— Что ты хочешь сказать? Что я плохой семьянин?

— Я бы сказала, не очень хороший.

— Та-а-к. Начинается. Как это у тебя здорово выходит! Вроде с сына завела речь, а потом раз — и на меня свернула. Значит, я плохой. Пью, гуляю, денег в дом не ношу, на сына наплевал…

— Боже мой, Игорь! Как ты любишь утрировать, переиначивать мои слова!

Тогда в спальне они поругались не на шутку и на следующий день не разговаривали друг с другом. Вскоре все утряслось само по себе, но у Любы остался осадок в душе. С тех пор она больше не заводила с мужем разговоров о воспитании сына. Все, что ее волновало и тревожило в поведении Владика, она держала в себе. Если возникали проблемы, старалась справляться с ними сама, не посвящая в них Игоря. К университету характер Владислава сформировался, и многое в нем было не по душе матери.