Чтение онлайн

Феклуша, прижав к груди руки, не шевелилась.

– Отвечай быстро и не задумывайся. Когда Боровой уехал?

– Вчера, вчера уехал, – с готовностью отозвался приказчик.

– Хорошо. Сколько у них подвод?

– Две. И конь запасной, под седлом.

– Лошади какой масти?

– Чалая и жеребец вороной. А под седлом – серый, в яблоках.

– Ружья взяли?

– Взяли.

– Еды много?

– Полные возы.

– На сколько уезжают, говорили?

– На сколько – точно не знаю, но надолго – месяц-два, не раньше.

– Молодец. А Дюжев куда отправился?

– Хозяин в Каинск отбыл, по делам.

– Сходится! Ну, ты, парень, золотой! Торгуй дальше, но язык за зубами держи, а то я его отрежу. Чик – и нету! Вот так!

Лезвие ножа хищно блеснуло, и к ногам приказчика упал большущий кусок от полы его сюртука. Приказчик икнул, глянув под ноги, а оба господина, открыв двери, неслышно выскользнули, как испарились.

Феклуша не могла сдвинуться с места, ноги будто приросли к полу, а приказчик, медленно выпрямившись, тупо смотрел на прилавок, и видно было, что он боится оглянуться назад.

– Да ушли они, – у Феклуши прорезался голос, и она сдвинулась с места.

– Ушли? – приказчик снова икнул и вытер со лба пот, – а ты здесь была?

– Да вот, стояла…

– И ничего не видела! И не слышала! Понятно?! Это хозяйское дело – пусть разбирается, а нам с тобой под нож вставать никакого резона нет! Слышишь, что говорю?! Слышишь или нет?

– Слышу, – пролепетала Феклуша, которая все еще не могла отойти от страха.

Они вместе закрыли магазин, вместе прошли в дом, и приказчик все повторял и наказывал Феклуше, чтобы она никому ничего не рассказывала. Та согласно кивала, а вечером, уже в потемках, заседлала коня, тихонько вывела его в поводу за ворота и, перекрестившись, взобралась в седло.

– Ночью уж шибко страшно было. Скачу, а сама боюсь – вдруг не догоню, на постоялых дворах спрашивала… – Феклуша потуже перевязала шаль и, опустив глаза, попросила: – Мне бы хлебца кусочек, я как без ума выскочила, ничего не взяла…

– Хлебца ей кусочек! – взревел Боровой, – кнута бы тебе хорошего!

– За что? – растерялась Феклуша.

– А за то! Сидеть надо было и не рыпаться! Куда мы теперь с тобой? В игрушки играть?!

– Я за вас напугалась.

– Слышь, господин офицер, напугались за тебя! Я-то ей и на дух не нужон!

– Замолчи! – отчеканил Петр и вплотную придвинулся к Боровому.

Тот удивленно вскинулся, потому что стоял перед ним совершенно иной человек. Даже следа не осталось от прежнего спокойствия и равнодушия. В прищуренных глазах прорезался стальной блеск, голос наполнился нутряной силой, и Боровому в момент стало ясно, что такие глаза и такой голос могут принадлежать лишь тому, кто умеет командовать и подчинять людей своей воле. Он даже слегка отшатнулся от Петра.

– Сейчас, не сходя с этого места, – продолжал тот, – ты все расскажешь. Все! Иначе я ее забираю и уезжаю отсюда.

– А не боишься? Что Дюжев скажет? А если я скажу?

– Плевать!

Боровой помолчал, раздумывая, махнул рукой:

– Будь по твоему. Только давай до места доедем и девку покормим.

И снова их встретил угрюмый хозяин заимки. Ничего не говоря и не спрашивая, распахнул ворота.

– Скажи своей, чтоб жрать подала без задержки, девку в перву очередь накормите, – скомандовал Боровой хозяину, а затем обернулся к Петру: – Пойдем.

Уверенно поднялся на крыльцо, но в дом не пошел. В темных сенях свернул к лестнице, которая вела на чердак. Толстые сосновые перекладины заскрипели под его тяжестью, но сдюжили. На чердаке, в полной темноте, он долго шарил руками, поднимая старую пыль, затем попросил:

– Спичку запали.

Петр чиркнул спичкой, Боровой подставил под колеблющийся огонек оплывшую половинку стеариновой свечи. Толстый фитиль медленно занялся, и пламя растолкало темноту. Перед ними высился большой деревянный ларь, накрытый толстым слоем пыли, сбуровленной местами руками Борового. По углам ларь был обит жестью, прошитой для надежности еще и гвоздями. Боровой молча передал свечу Петру, уперся обеими руками в толстую крышку, и она подалась с тягучим скрипом, открывая темное нутро. Шибануло тошнотным, застоялым запахом. Петр подвинулся, вытягивая перед собой свечу, и отсвет пламени, покачиваясь, выхватил из темноты человеческую голову, обтянутую высохшей пергаментной кожей. Пустые глазницы чернели двумя жуткими впадинами. Тело, замотанное в грубую дерюгу, не умещалось в длину ларя и было уложено с угла на угол. Под ним лежало что-то еще. Петр нагнулся, рука со свечой дрогнула и отсвет пламени заколебался сильнее, шарахаясь среди деревянных стенок и освещая еще одну голову. Трупы были уложены крест-накрест, друг на друга.

Боровой со стуком опустил крышку. Забрал у Петра свечу, задул ее, на ощупь положил на прежнее место и осторожно пошел на мутный свет входа на чердак, где к стене была прислонена лестница.

На улице, едва спустившись с крыльца, он поманил Петра за собой и направился, не дожидаясь его, к саням, из которых уже были выпряжены кони.

– Садись, тут ловчей, чтобы лишние уши не слышали.

Присел на розвальни, оставив для Петра свободное место, уперся локтями в колени и сгорбился.

За долгую свою службу Боровой побывал во всяких переделках и видеть-перевидеть ему довелось столько, что иному и на три жизни хватило бы по самые ноздри. Но это дело, в которое пришлось встрять не по своей воле, было совершенно особенным. Такое ему даже в пьяном сне не могло померещиться.

А началось все с того, что по осени его срочно вызвал к себе полицмейстер, прислав в участок нарочного. Боровой явился, как и велено было, без промедления, доложился и замер, кинув руки по швам, изобразив на лице готовность исполнить любое приказание. Полицмейстер, всегда строгий, ворчливый и всегда недовольный своими подчиненными, был в этот день необычно любезен и широким жестом пригласил Борового садиться, даже сам подвинул ему стул. Боровой, донельзя удивленный, скромно присел.

Полицмейстер начал издалека: как служба идет, как в семье дела обстоят, нет ли какой просьбы или жалобы… Боровой, наученный богатым и горьким опытом, с начальством никогда не откровенничал и отвечал кратко: все хорошо, так точно, никак нет…

– Ну и замечательно, – полицмейстер раскурил запашистую папироску и вызвал своего помощника, коротко приказал: – Пригласи!

Помощник исчез, а через минуту в кабинет вошел невысокий полноватый господин с незапоминающимся, словно стертым лицом, одетый в мешковато сидящий на нем сюртук. По-хозяйски, не глядя на полицмейстера, господин взял себе стул и поставил так, чтобы сесть как раз напротив Борового. Сел – и тоже потянулся за папиросой, которую вытащил из коробки на столе полицмейстера. Тот услужливо зажег спичку, представил:

– Вот – пристав Боровой. Надежней не сыскать.

– Хорошо, – господин выпустил дым колечками, полюбовался на них, неожиданно спросил:

– Вы, пристав, человек храбрый?

Боровой с ответом замешкался, но сказал четко:

– Так точно!

– А хитрый?

Боровой снова запнулся, но решил, что прибедняться не стоит:

– Так точно!

– Да, от скромности вам помереть не суждено. А теперь – к делу. Я из Петербурга, служу в жандармском корпусе. Звать меня – Сергей Николаевич. Просто – Сергей Николаевич. Запомните. Дело, по которому я прибыл, государственной важности. Го-су-дарст-вен-ной! С этого дня вы будете подчиняться только мне. И никому больше. Подтвердите, господин полицмейстер.