Чтение онлайн

«За что меня убивать?! Я никому не сделала зла. Я устала и хочу спать». «Беги, тебя никто не станет защищать»,— повторила женщина. Она дала мне две головешки и подтолкнула к выходу: «Скорее беги! И побудь в лесу ночь или две. Потом, когда вернешься, они уже не убьют тебя».

Я побежала к лесу. Когда я уже была далеко от шапуно, то услышала крики мужчин, ворвавшихся в хижину. «Напаньумы нет, ее здесь нет»,— громко отвечала женщина. Тогда мужчины стали искать меня возле хижины. Я медленно шла к старой расчистке в лесу. Было совсем темно, а кругом рос колючий кустарник. Возле расчистки отдыхал олень. Увидев меня, он с шумом бросился в лесную чащу. Воины решили, что это я, и закричали: «Пей хав, пей хав. Напаньума ка!» — и помчались вслед за оленем. Я спряталась за побегами бананов. Наконец мужчины по следам определили, что это был олень. Кто-то из них сказал: «Напаньума превратилась в оленя! Напаньума превратилась в оленя!»

Потом в лесу все стихло. Я села на пень, прикрыла головешки, чтобы их не было видно. Индейцы стали перекликаться птичьими голосами. Потом снова стали переговариваться. «Не видели ее?» — «Нет, это был олень».— «Здесь она не проходила. Может, она все еще прячется позади хижины». Когда они ушли, я прислонилась к стволу дерева. Мне было страшно. Из селения доносился плач женщины и крики мужчин. «Почему они так хотят убить меня?» Я горько заплакала и никак не могла унять слез.

Потом я углубилась в лес; взошла луна. Возле меня на невысоком дереве запела какая-то птица: «ту-ту-ту». Я влезла на дерево — птица сидела в гнезде. Я взяла палку и сильно ударила птицу по голове, и она упала на землю. Птица была большая, с длинными когтями. Прежде я таких птиц ни разу не видела. «Можно ли ее есть?» Я сорвала лист, снова влезла на дерево, положила в лист птичьи яйца и спустилась вниз. Птицу я оставила возле головешек, а сама отправилась на расчистку — набрать бананов. С нескольких гроздьев сорвала по банану, вернулась в лес и стала ждать, когда рассветет.

Наконец наступило утро. Из селения доносился женский плач. Потом почти рядом послышались голоса: «Может, она убежала далеко в лес» — «Да нет, куда ей бежать? У нее нет ни отца, ни матери и потом она ведь не яноама». Двое мужчин прошли мимо, не заметив меня. Когда стало совсем светло, я сделала из листьев три пакета: один с птичьими яйцами, второй с бананами, третий с убитой птицей — и крепко связала их лианами. Затем аккуратно прикрыла листьями свою «стоянку» и пошла куда глаза глядят. Одно утешало меня — со мной были две тлеющие головешки.

Вдалеке я увидела высокие скалы. Я вошла в какую-то пещеру и увидела, что она сквозная — с другой стороны проникал свет. Здесь в скалах было много воды, маленькие жабы бормотали свое: «прин, прин, прин». Небо было голубым и чистым. Я ушла далеко от шапуно, и теперь уже не слышно было ни плача, ни криков. Немного отдохнув на камне, я стала собирать сухие ветки. Взяла головешку и разожгла костер. Он задымил, и я со страхом следила, подымается ли дым вверх, прямо к небу. Если дым низко стелется по лесу, индейцы издали по запаху определяют, где находится костер, и быстро его находят. Я обмыла птицу в ручье, завернула в листья и поджарила на костре. Когда я ела, издали до меня донеслись крики: «ау, ау, ау». Как видно, саматари отправились в лес, чтобы привязать к веткам дерева умершую девочку и потом сжечь ее. Мимо, горько плача, прошли женщины. Одна из них крикнула: «Напаньума, где ты? Отзовись!» Но я не ответила.

Немного спустя я вылезла из-за камня, но тут меня увидели птицы, которые, когда заметят кого-нибудь, кричат: «кан, кан, кан». Птицы кричали очень громко, и я снова спряталась за скалу. Когда в лесу все стихло, я взяла головешки, взвалила за спину пакет с птицей, бананами и птичьими яйцами и снова пустилась в путь. Я надеялась отыскать дорогу, которая привела бы меня к селению другого племени. Я нашла в лесу большую чистую тропу; мне рассказывали, что эта тропа ведет к селению патаманибуэтери. Они жили в горах, но тоже принадлежали к племени саматари. Я было пошла по тропе, но потом подумала: «Мать умершей девочки все равно узнает, они придут и убьют меня».

Вечером полил дождь, и я испугалась за головешки. Я хорошенько прикрыла их листьями. Потом я увидела дикие бананы, индейцы называют их коабока. Я взяла камень и стала им бить по тонкому стволу. Вила до тех пор, пока ствол совсем не истончился. Потом ударила камнем с другой стороны, и ствол рухнул. Тогда я еще была сильной, очень сильной. Плоды были спелыми; я сорвала их, разожгла костер и сварила. В тот день я съела только эти бананы, а птицу приберегла на завтра. Костер я огородила ветками пальмы ассай и легла спать на голом камне. Всю ночь я молилась.

Когда рассвело, я пошла вдоль игарапе. Затем забралась на скалу, чтобы осмотреться. «Кто знает, может, поблизости есть разработки балаты [24] »,— подумала я. Я несколько раз громко закричала, но мне никто не ответил. Мне стало очень грустно. «Вот теперь я заблудилась»,— сказала я себе и горько заплакала. С горы видны были только лес да другая высокая гора. «А не та ли это гора, вблизи которой жил друг моего отца по имени Алозио,— с надеждой подумала я.— Тогда неподалеку должна быть Большая река». Я вскарабкалась на вершину горы и крикнула изо всех сил: «Эйй, Эйй!» В ответ лишь крики обезьян, передразнивавших меня. «Если б вы были людьми, то увидели бы, как я плачу, и пожалели меня»,— подумала я и разрыдалась.

С вершины горы не было видно никакой реки — одни горы и лес, голубое и синее — слева, голубое и синее — справа. «Где-то тут должна быть гора Кукуй? — подумала я.— Она очень высокая, и ее видно издалека». Я смотрела до боли в глазах, но ничего не узнавала. Вернулась назад, поела немного птичьего мяса, легла и уснула. На следующий день соорудила загородку вокруг костра, доела баканы и птицу. Утром вспомнила, что индейцы рассказывали, будто на горе растет дикий картофель кара [25] . Я и в самом деле нашла его и снова легла спать не очень голодной.

Ночью мне приснился сон. Чей-то голос сказал: «Что ты здесь делаешь? У лесного ручья? Каждую ночь к нему приходит ягуар. Если ты останешься тут, ягуар тебя съест». Я проснулась, села, судорожно перекрестилась и стала озираться. Вокруг было тихо. Тогда я подумала: «Это был призрак. Быть может, душа моей умершей сестренки. Что же мне делать? Если я вернусь в шапуно, меня убьют. За что я так мучаюсь? Почему господь бросил меня здесь одну? Я никому не причинила зла. За что же господь решил меня покарать? За что?» И я опять расплакалась. «Ну и пусть меня убьют! Пусть меня убьют сегодня, но я вернусь. Больше я так не могу». Я сильнее боялась ягуара, который мне приснился, чем стрел саматари. Я взяла головешки и побежала назад к шапуно. Два больших тапира кормились возле тропинки. «О, тапиры, почему вы не люди?» И побежала дальше. К вечеру я услышала чьи-то голоса. Я свистнула, чтобы позвать людей, но потом испугалась и спряталась за куст. Наконец я подошла к шапуно саматари, взобралась на дерево и увидела человека, который вдыхал эпену и пел. Из его песни мне запомнились такие слова: «Пришли хекура, сели мне на грудь и запели. Я ни разу не спугнул их, когда они приходили, я не спал ни с одной женщиной!» Я подумала: «Может, это вернулся дядя тушауа? Не он ли это поет?» Но это был не он. Я узнала человека, певшего про духов, его звали Куираси.

«Я никому не сделала зла. Вернусь к той женщине, у которой жила последнее время. Может, через час меня убьют. Они захотят отомстить за девочку, ведь они уверены, что это я ее отравила». Я перекрестилась и пошла прямо к селению. Обогнув шапуно, я приблизилась к очагу моей хозяйки, раздвинула листья и вошла. Девочка сразу меня узнала и воскликнула: «Напаньума ка!» Ее мать вытаскивала занозы из ноги. Она удивленно взглянула на меня. «Я вернулась!» — сказала я. «Сейчас дам тебе поесть,— сказала моя хозяйка.— Подожди, я схожу за водой». И ушла.

Мне было страшно оставаться одной с ее мужем, потому что в тот день он вместе с остальными хотел убить меня. Он встал, взял красную уруку и начал натирать им грудь. Потом провел черные полосы на груди и вокруг рта и большие красные полосы на ногах. «Он красится перед тем, как убить меня!» — со страхом подумала я. А муж хозяйки, кончив разрисовывать себя, взял стрелы, которые висели высоко над огнем. Затем вынул из бамбукового колчана отравленный наконечник и вставил его в стрелу. «Сейчас он меня убьет». Сердце у меня забилось громко и быстро. Муж хозяйки взял лук и постучал пальцами по тетиве, проверяя, хорошо ли она натянута. Видно, она была натянута не очень хорошо, потому что он с одного конца отделил ее, подтянул и потом снова закрепил. Взял еще две стрелы и ушел.