Чтение онлайн

ли Биллите без него хлеба. А на печке цветным карандашом рисовал цифры и буквы, значение которых никто из нас не понимал. Он стирал их сам и рисовал другие. Бабушка Биллите боялась к ним прикоснуться и обходила их дрожа.

Даже после святого причастия дед не становился добрее и частенько обзывал Биллите разными словами. Одно из них застряло в памяти из-за своей необычности: «Ух ты, логово!»

Детей же своей дочери-вдовы он по-своему очень любил, угощал и даже учил читать. Большой деревянной указкой мы должны были показывать слоги и громко произносить:

— Аб, эб, иб, об, уб, ба, бе, би, бо, бу...

Моему брагу такое чтение не нравилось.

И он так плакал, что азбука совсем размокла и расползлась. Мне же очень полюбились сказки о храбром зайце с длинными ушами и о бедном солдате, который упал в колодец, увидя там огонь. Я заучила сказки наизусть. И однажды так быстро «прочла» их деду, что он изумленно воскликнул:

— Ну и башковитая девчонка!

Когда мой дед умер, я была в деревне. Известие о его смерти меня опечалило. В сущ-

ности, дед, мой был не таким уж плохим человеком.

Биллите осталась одна и поочередно жила у своих детей и у нас тоже. Я без устали слушала ее рассказы:

— Когда я надевала наш латышский наряд, и вся грудь была полна серебра, я подбегала к зеркалу и сама себе дивилась: такое белое и румяное было мое лицо. А вот счастья так и не было, наверное, потому, что меня очень полюбил батрак с нашего хутора. И когда меня в первый раз повезли венчаться, он побежал за гумно и там горько плакал.

Иногда Биллите распевала духовные песни, их слова казались мне прекрасными: «О слово вечности, как гром гремит, как меч оно сердце разит...» Или: «Хвали господа, царя всевышнего, красоту его небесную...»

Особенно хороши были песни в переводе Фюрекера.

Рассказывала Биллите и смешное. Как-то шла она на молотьбу к барону, и вдруг напали на нее собаки. Она испугалась и стала, сама не зная почему, кричать:

— Гвалт! Гвалт!

Когда же я спрашивала, что значит это

слово, она, смеясь, отвечала, что и сейчас не знает.

— Как же ты, бабушка, тогда его кричала?

— Кричала да и все, пока люди не прибежали.

Биллите умерла 86 лет от роду, сраженная ударом. Умерла у своего сына Петера. Три дня перед смертью пролежала она без движения. Когда я пошла к ней, она долго глядела на меня все еще красивыми голубыми глазами, и я погладила ее голову. Ее образ излучает для меня незабвенный свет терпения, трудолюбия, любви.

ТЕКУЩИЕ ВОДЫ, ЛЕТУЧИЕ ОБЛАКА

Сияние августовского дня проливалось на воды Химок.

Он смотрел, как они струятся, и вдруг воскликнул:

— Никогда не надо полного счастья. И все же я дождался этого дня!

И ей вспомнился день, когда они встретились впервые, на съезде композиторов. Она — пианистка — знала и любила его музыку, а в тот раз увидела и его самого. Было немало дружеских встреч и бесед, ее взгляд часто останавливался на его огромной фигуре, светловолосой голове, на его глазах, в которых то открывались взору, то меркли ослепительные глубины. Но ей почему-то не нравился его громкий, почти грубый смех. На одном из собраний, где ему пришлось исполнять свои произведения, он неожиданно подошел к ней и коротко, почти повелительно сказал:

— Выйдем в сад!

Они вдвоем вышли в сад, где смешивались запахи сосен, моря и первой сирени. Стоя с ним рядом, растерянная, она подняла глаза к звездному небу. Их разговор о музыке оборвался.

Внезапно он воскликнул:

— Как хорошо ты сейчас посмотрела! Какая странная близость!

Тогда она взглянула на него: даже пуговицы его костюма и маленькие пуговички на его манжетах показались ей близкими и знакомыми, словно были частью ее самой.

Они гуляли по саду, и уже побледнело небо, когда остановились они у ворот около цветущего куста сирени. Он нагнул ветку и стряхнул росу на ее волосы, потом наклонился и поцеловал ее посеребренные виски, как будто знал, почему так рано выбелила их снегом смерть, война, гибель всех близких. Ей показалось, что он поцеловал ее судьбу. И он сказал:

— Я приеду к тебе, моя девочка.

Но прошло лето, в муках отпылали и погасли цветы, — он не приехал. Она не хотела вспоминать об этой встрече, потому что его слова могли быть обыкновенной шуткой, — но, сама себя ненавидя, каждый миг думала о нем,

безнадежно, со страхом. Только на концертах встречалась она с душой его музыки.

Потом с группой солистов поехала она в Москву, чтобы аккомпанировать им. Концерты продолжались неделю. Все время она боялась, что где-то увидит или встретит его, но этого не случилось. За день до отъезда ее охватило непреодолимое желание услышать его голос. Она решила позвонить ему, а самой не отвечать.

Она подняла трубку и набрала номер. Чистый и бодрый, невероятно близкий, отозвался в телефоне его голос:

— Да.

И тогда губы ее разомкнулись и она назвала себя. Невыразимое удивление послышалось в его словах:

— Этого не может быть!

И она с бесконечной радостью ощутила, что и он думал о ней с той же тоскливой безнадежностью, думал, что никогда уже не бывать их встрече. Почему?

Они сразу же условились, что встретятся на главном почтамте, а потом он покажет ей Химки. И вот она, дрожа, вошла в огромное здание почты, земля качалась под ее ногами.

А затем в дверях показалась его огромная фигура, и возвышаясь над всеми, стала приближаться к ней его светловолосая голова, его синие ослепительные глаза.

Когда он подошел, она заметила, что в его светлых волосах поблескивают белые нити.

Они обедали. И словно не веря самим себе, смотрели друг на друга.

Он воскликнул:

— Этого не может, не может быть!

Она ответила:

— Это чудо.

И рассказывала, как нестерпимо, будто чудовищное пламя, цвели этим летом розы в Кемери. Его лицо преобразилось. Всю боль ее любви почувствовал он в этом рассказе о розах.

Потом они уехали в Химки, где она еще никогда не бывала. Они бродили вдоль воды и деревьев. Она не представляла себе, что мир может быть таким! Впервые она ощутила единую жизнь деревьев, воды и облаков. Она больше не чувствовала себя одинокой. День был властным и ярким.

Он сказал:

— Как все заликовало во мне, когда я узнал

твой голос! Я знаю, в тот раз мне надо было остаться, либо приехать к тебе.

Но неожиданно глаза его жестко сверкнули. И снова женщину ранил громкий, чуть ли не грубый смех мужчины, столь не соответствующий его душе и его музыке. Не пьяница ли он? Так говорили люди. В выражении его лица появилось что-то непонятное: