Чтение онлайн

В ту самую ночь он проснулся и обнаружил, что фигура на какэмоно ожила и что Кими с ножом в горле и всклокоченными волосами стоит перед ним. Ночь за ночью она приходила — безмолвная, жалкая фигура, — пока, наконец, Савара, который не мог больше выносить эти визиты, не отдал какэмоно в храм Кориндзи. Священники храма Кориндзи каждый день молились за душу Кими, и постепенно она обрела покой и более не беспокоила Савара.

Истинный гений нашел воплощение в танка — стихотворениях из пяти строк и тридцати одного слога. В танка присутствует недосказанность, и основным выразительным средством служат намеки. Удивительно, что и музыка стиха и чувства вполне умещаются в этой лаконичной форме. Танка — это действительно короткая поэтическая форма, но она последовательно демонстрирует, что короткий фрагмент на самом деле бесконечен: воображение «подхватывает» его и продолжает в тысячах новых строк. Танка — это такой же символ Японии, как и гора Фудзи. Все это невозможно понять, если не предположить, что японские поэты обладают утонченным поэтическим талантом. В этом таланте неразрывно соединяются две стороны. Японский поэт должен уметь передать всего в пяти строках легким и изящным языком те идеи, которые ему нужно выразить. Нет сомнений в том, что это ему удается. Эти маленькие стихотворения удивительно характерны для японской культуры, потому что японцы любят все миниатюрное. Та любовь, с которой они вырезают нэцкэ или устраивают крошечный сад размером не больше суповой тарелки, — проявления того же тонкого дара.

Но есть еще более миниатюрная поэтическая форма. Она называется хайку, и в ней всего семнадцать слогов. Например: «Я увидел бутон, который снова сел на ветку. Смотри-ка! Это была бабочка». В старой Японии бабочки были не просто летающими насекомыми. Появление этого ярко окрашенного существа предвещало прибытие какого-то хорошего друга. Иногда облако бабочек воспринималось как души воинов.

«Хякунин-иссю» («Сто стихотворений ста поэтов») — произведение, которое показывает, насколько древняя японская поэзия зависела от умелого использования омонимов и постоянных эпитетов и эпиграфов. Они использовались не для того, чтобы развеселить и вызвать смех. Целью было создать изобретательный и тонкий «словесный орнамент» и заслужить тем самым признание читателей. Никакой перевод не может передать эту сторону японской поэзии, дать какое-то представление об искусной игре слов:

Изобретательность автора проявилась в том, что яма кадзэ (горный ветер) пишется при помощи двух иероглифов. Если их объединить, получается слово араси — «буря». Эта замысловатая игра слов редко употреблялась поэтами классического периода. Когда позже традиция стала снова возрождаться, ее порицали, поскольку считали, что она мешает восприятию самого духа поэзии.

В Японии есть любовная поэзия, но она существенно отличается от того, к чему мы привыкли. Утомительная привычка перечислять достоинства любимой женщины, независимо от того, насколько длинным или коротким получается список, к счастью, совершенно невозможна в танка. В Японии, так же как и в любой другой стране, были поэты, сжигаемые огнем страсти, но в их поэзии этот огонь скорее призрачный, чем человеческий, плотский, он проявляется бережно и утонченно. Что может быть более наивным и одновременно изысканным, чем эта песня «Танец цветов» из провинции Бинго:

Или еще вот это стихотворение, написанное в одиннадцатом веке чиновником Митимаса:

Эти строки гораздо сложнее и изобретательнее, чем они кажутся на первый взгляд. Они были адресованы даме по имени Масако, и, хотя омои-таэнаму может быть переведено как «я умираю, моя любовь, за тебя», эта фраза также может означать «я забуду о тебе». Можно предположить, что это стихотворение намеренно было написано двусмысленно на тот случай, если бы оно не дошло по назначению и попало в руки дворцовой охраны.

Японские поэты прежде всего — певцы природы. Японский гимн в буквальном переводе: «Пусть наш господин император живет тысячи лет, пока маленькие камни не превратятся в гигантские валуны, поросшие изумрудным мхом». Эти слова навеяны древней песней, выражавшей желание, чтобы император, который благодаря своему прямому происхождению от солнца победил смерть, жил и правил страной так долго, как простой смертный себе и представить не может. В Японии скалы и камни наделены символическим значением, которое тесно связано с буддизмом. Они не просто символы устойчивости, но и символы молитвы. Японская поэзия, связанная с природой, особенно прекрасна — описания цветущих слив и вишен, лунного света на реке, полета цапли, тихого мелодичного шуршания иголок голубой сосны или белой пены, срывающейся с гребня волны.

Японский отшельник Камо-но Тёмэй жил в маленькой горной хижине далеко от столицы. Там он читал, играл на бива, прогуливался в окрестностях, собирал цветы, фрукты, кленовые листья, которые приносил Будде как подношения. Камоно Тёмэй был настоящим знатоком природы и понимал все ее настроения. Весной он глядел на гирлянды цветов глицинии, которые казались пурпурными облаками. Западный ветер приносил песни птиц, и, когда приходила осень, он смотрел на золотую одежду деревьев, а появление и исчезновение снежных сугробов побуждало его размышлять о постоянно прибывающей и убывающей сумме человеческих грехов в мире. В своей книге «Ходзёки» (Записки из кельи) — самой утонченной и загадочной автобиографии, созданной на японском языке, он писал: «Все радости моего бытия концентрируются в изголовье, дающем мне ночной отдых; всю надежду моих дней я нахожу в красотах природы, которые всегда услаждают мой взор». Он так любил природу, что с удовольствием забрал бы все ее краски и запах ее цветов после смерти в потусторонний мир. Он именно это имел в виду, когда писал:

В японском языке есть выражение «моно но аварэ о сиру» (печаль бытия, бренность бытия), которое, похоже, наиболее точно описывает всю значимость японской поэзии. Между поэтом и сценой, происходящей в природе, о которой он пишет, существует печальное и тесное единство. Снова и снова он говорит, что весна, со всем ее богатством цветения вишен и слив, будет приходить в его страну снова и снова, после того как сам поэт уже давно отправится в мир иной. Почти все японцы, от крестьянина до самого императора, — поэты. Они писали стихи, потому что жили поэзией каждый день. Они жили поэзией, и всегда эта поэзия была пронизана тесным единением с природой. Когда в июле наступает праздник Бон, на него приходят многочисленные души поэтов, чтобы увидеть, как снова расцвела Япония, чтобы побродить по старому семейному саду, пройти через красные храмовые тории или облокотиться на каменный фонарь и попить чай в разгар летнего дня, который для них слаще, чем вечная жизнь в потустороннем мире.

Давным-давно жил старый рубщик бамбука, по имени Сануки-но Мияко. Ходил он по горам и долинам, рубил бамбук, мастерил из него разные изделия и продавал. Потому и прозвали его Такэтори — тот, кто добывает бамбук. Однажды, срезая своим ножом молодые побеги, внезапно он увидел в глубине бамбуковой чащи странный чудесный свет. Подойдя ближе, старик обнаружил в самом сердце зарослей бамбука маленькую девочку необычайной красоты. Он осторожно поднял маленькое чудесное создание, ростом не больше четырех дюймов, и отнес ее домой к жене. Девочка была такой крошечной, что легко помещалась в корзинке.