Японские народные сказки
Шрифт:
Бежать? Но куда бежать? Соги спокойно продолжал идти вперед. Встречный этот был разбойником, о котором всюду гремела молва. Пришлось поэту сбросить с себя одежду и отдать ее грабителю. «Теперь он позволит мне убежать», — надеялся Соги. Но нет, самое страшное было еще впереди.
Разбойник стал пристально разглядывать длинную бороду поэта.
— Ну и борода! У меня к тебе покорная просьба: выщипи ее по волоску и подари мне.
— На что тебе понадобилась моя борода?
— Как на что? Смастерю отличную метелку.
— Ах, вот для чего! Но послушай раньше, что сейчас пришло мне в голову по этому случаю:
Оставь мне, молю, Из всего достояния Лишь эту метлу, Чтобы смог я развеять прах Нашей темной юдоли.— Ну как, постиг ли ты мое чувство? — поглядел Соги в лицо грабителю.
Разбойник, восхищенный до глубины души, вернул поэту его одежду.
— В этих местах особенно сгустился нечистый прах нашего мира. Здесь на каждом шагу подстерегает опасность. Торопись же, не медли. — И разбойник пошел провожать поэта, пока не показалось вдали селение.
По дороге им попались навстречу двое верзил устрашающего вида, но разбойник подал условный знак. Поэт благополучно разминулся с ними и вскоре был с почетом принят в деревне.
138. Предсмертное стихотворение Красного Осьминога
В старину жил в краю Ава [175] знаменитый разбойник по прозвищу Красный Осьминог. Долго не могли его поймать судейские чиновники. Но однажды оплошал-таки Красный Осьминог и попался в руки стражников. Суд немедля приговорил разбойника к отсечению головы. И вот повели его на поле к лобному месту возле реки Акуи.
175
Край Ава — совр. южная часть преф. Тиба. В период Токугава этим краем управляли князья из рода Хатисука. Ходили слухи, что родоначальник этой знатной семьи Хатисука Короку (1526–1586) был всего лишь атаманом разбойничьей шайки. Отсюда понятна насмешка разбойника: чем его родоначальник хуже родоначальника правящего князя.
Когда пришло время Красному Осьминогу расстаться с жизнью, судейский чиновник сказал:
— Настал твой конец. Но ведь ты знаменитейший разбойник во всем нашем краю Ава. Может, хочешь оставить что-нибудь людям на память?
Разбойник огрызнулся в ответ:
— Да что там, я уже смирился со своей судьбой. Валяйте, делайте со мной что хотите, мне все равно.
— Но, однако, у тебя, верно, есть наготове «дзисэй»?
— А что такае «дзисэй»? В первый раз слышу.
— Ха-ха, неужели? Люди перед кончиной оставляют «дзисэй» как памятный дар.
— Выходит, завещают миру? Что ж, пожалуй, и я что-нибудь оставлю.
— Оставь, сберегу.
— Крепко-накрепко обещаешь?
— Слово самурая нерушимо.
— Ну что ж, пусть будет «дзисэй» — моя жизнь. Прошу сберечь с любовью.
Судейский чиновник изумился:
— Эй, эй, что ты понес? «Дзисэй» — это предсмертное стихотворение: хокку или танка.
— Легкое ли дело! Куда уж мне!
— Но ведь ты самый первый разбойник в наших местах. Наверно, такой человек и слова может найти особенные…
Подумав немного, Красный Осьминог попросил бумагу, кисть и набросал стихотворение.
— Готово, — протянул он листок.
Судейский чиновник прочел:
Даже Хатисука, Что он в своем истоке. Этот великий род? Мы из одной стремнины. След мой — лишь пена волны.Самурай криво улыбнулся и спрятал листок за пазухой.
139. Последняя песня
Давно-давно это было.
На одном из островов Мацусима жил в сельском храме мальчик по имени Миятиё. Тихий и задумчивый, нравом и лицом он был похож на девушку. Не манили его резвые игры сверстников. Больше всего на свете любил Миятиё слагать стихи. Не раз посылал он свои танка в столицу, и самые прославленные поэты при дворе императора приходили от них в восторг:
— Какие прекрасные песни! Сразу видно: идут они из глубины сердца.
Только об одном мечтал Миятиё, только одно не выходило у него из головы:
— Ах, если бы мне попасть в столицу! Там поучился бы я поэтическому искусству.
Но настоятель храма не соглашался отпустить мальчика в трудный путь:
— Учиться поэзии — дело похвальное, но летами ты еще слишком мал. Не по силам тебе дальняя дорога. Нет, и не проси меня: я не дам своего согласия. Подожди, пока вырастешь.
Не вытерпел Миятиё и однажды потихоньку убежал из храма. На рыбачьей лодке переправился он через морские воды. Перед ним расстилались поля, высились горы, и даже с самой высокой горы нельзя было увидеть столицу… Но не испугался мальчик, а решил идти день и ночь.
Вот миновал он большое селение Сиогама, оставил за собой высокие стены замка Тагадзё. Уже поздно вечером вышел он на равнину Миягино [176] . Куда ни взглянешь — всюду голубые от лунного света высокие травы.
И тут мальчик сложил начало танка. Легко-легко, словно сами собой, родились три первые строки:
В небе луна одна, Но капли росы приютили Тысячи маленький лун…Долго думал Миятиё, как завершить танка. Он глядел то на небо, то на землю, но напрасно: в голове не рождалось ни одной мысли. Казалось, вдохновение улетело от него навсегда.
176
Равнина Миягино расположена на морском побережье к востоку от г. Сэндай. В старину славилась красотой осенних трав и цветов, воспета многими поэтами.
Горько стало мальчику. Угасла в нем вера, что он станет поэтом. Усталость и тоска одолели его. Упал он на землю и умер. А умирая, все повторял слова своей неоконченной песни:
— В небе луна одна…
— Бедный мальчик, вот горемыка! — пожалели о нем крестьяне ближайшей деревни. Похоронили они его возле дороги и насыпали над ним невысокий холмик.
Но с той поры на равнине начал появляться каждую ночь призрак мальчика. Голосом печальным, как шелест сухого камыша, он повторяй:
В небе луна одна, Но капли росы приютили Тысячи маленьких лун…— О стыд! О горе! — И призрак со стоном исчезал во тьме. Слух об этом дошел до настоятеля храма. Он разыскал могилу мальчика и пролил над ней слезы.
— О, зачем ты ослушался меня! Но я отпускаю тебе твой грех. Утешься же, твоя песня не останется незаконченной.
И он громко произнес два последних стиха:
Светом мне душу наполни, О равнина Миягино.