Чтение онлайн

Но рядом с вековыми гигантами, возвышающимися на десятки метров, и густыми стихийными зарослями кустарников рукою человека созданы многочисленные дополнения к естественной природе. Почти каждый японский парк создается по установившемуся плану, приближается к своего рода стандарту. В нем обычно устраиваются многочисленные водоемы, в которых часто разводятся специальные породы рыб, напоминающих наших аквариумных. Берега таких водоемов нередко украшаются грудами огромных камней, искусственными насыпями и скалами. В центре водоема по возможности устраивается небольшой остров или каменная гора. В парке непременно сооружается несколько мостов или настилов, деревянных или каменных, необычной формы и конструкции.

Японский парк – это, прежде всего, огромная и многообразная коллекция флоры растительного мира. Здесь, как правило, собираются наиболее самобытные деревья и кустарники японской островной флоры: низкорослые карликовые сосны с причудливо искривленными ветвями, разнообразные пальмы, многочисленные разновидности деревьев цветущей сливы и вишни, стройные криптомерии, напоминающие наш пирамидальный тополь, кипарисы, бамбуковые заросли, бесконечное многообразие громадных кактусовых растений и т. д. и т. п.

Классический японский парк немыслим без старинных храмов, пагод или кумирен. И здесь, у подножия Кинуга-саяма, мы долго любовались двумя архитектурными жемчужинами – Кинкакудзи («Золотой павильон»), а затем Гин-какудзи («Серебряный павильон»). «Золотой павильон», или храм Рокуондзи, представляющий собой в высшей степени ажурное архитектурное сооружение трехъярусного типа, был первоначально построен в 1397 году. Однако в 1950 году Рокуондзи сгорел во время пожара и был восстановлен лишь в октябре 1955 года.

Пожар – страшный бич для деревянных сооружений в Японии. Нет, кажется, ни одного храма в Японии, который бы не пострадал от этого неумолимого стихийного бедствия. Недаром в Японии широко распространена поговорка: «Пожар, землетрясение и наводнение – три беды народа».

Утонченность линий, особенно слегка приподнятых краев шатровой кровли, поразительная соразмерность составных частей всего архитектурного ансамбля и удачно найденная планировка придают этому сооружению необыкновенную легкость, воздушную невесомость. Рокуондзи считается высшим образцом японской национальной архитектуры. Своим каменным основанием Рокуондзи упирается в берег, но частично врезается в воду небольшого озера, а позади павильона пышная вечнозеленая растительность создает ему фон – живописную панораму из хвойных растений и криптомерии. Рокуондзи окрашен в золотистый цвет, яркое сияние которого особенно восхитительно в лучах весеннего солнца.

Неизменное внимание привлекает и «Серебряный павильон», также представляющий архитектурный и художественный интерес, хотя по своему замыслу и воплощению он значительно менее оригинален, чем «Золотой павильон». «Серебряный павильон», являющийся двухъярусным сооружением, был построен в 1483 году в качестве виллы известного сегуна Асикага Ёсимаса. Сегун в осуществлении своей власти опирался в основном на своих вассалов, получавших лучшие угодья и ответственные посты в административном управлении. Начало существованию первого сегуната (1142—1333) было положено в Японии Минамото Ёритомо, присвоившим себе титул «Сэйи тайсегун» (великий полководец, карающий варваров).

Павильон также расположен на берегу пруда и в окружении великолепной тропической растительности. Рокуондзи и «Серебряный павильон» представляют собой яркое свидетельство того, что сегуны, являвшиеся фактическими правителями страны, были окружены необыкновенной роскошью и богатством.

Во многих японских старинных дворцах и особняках мы часто видели изображение ветви сосны и белых аистов – этих излюбленных символов долголетия и благоденствия. Они как бы призывались «морально споспешествовать» продлению земного существования сильных мира сего.

Но ни божественные храмы, ни «эликсиры жизни» и символы бессмертия, ни легионы монахов и жрецов с их беспрестанными молитвами и магическими заклинаниями, ни роскошь дворцов и бесценные сокровища – ничто не в силах было остановить неумолимое движение времени, продлить жизнь земных владык, задержать приближение уготованного для них смертного часа.

Из Киото наш путь пролегает в город Нара, находящийся всего в 26 милях от Киото. Нара еще старше Киото: этот город был первой столицей Японии (710—794 гг.), когда во главе феодального государства стоял монарх, пользовавшийся абсолютной, неограниченной властью. Это государство было создано в результате долгой и жестокой борьбы. Лишь память пережила века, проносившиеся здесь с необузданной силой тайфунов, века, исполненные междоусобных войн, братоубийственных кровопролитий.

Из залитой солнцем долины, еще ослепленные ярким светом, щедро разлитым вокруг, мы как-то внезапно оказываемся в облачной завесе непроницаемых свинцовых туч, которые, казалось, вот-вот обрушатся на землю всей своей грозной тяжестью неудержимого тропического ливня.

Дорога в Нара проходит среди рисовых полей, и мы нередко задерживаемся при встрече с обрабатывающими земельные угодья японскими сельчанами. Крестьяне трудятся на миниатюрных парцеллах так тщательно, как граверы, и их поля – филигранной работы. А вокруг – толпы домиков, тесно сомкнувшихся, прижавшихся друг к другу, точно озябшие существа. И у всех у них чешуйчатые крыши, решетчатые стены.

В японской деревне в области земельных отношений все еще сохраняются старые традиции, хотя земельная реформа в 1947 году существенно подорвала помещичье землевладение. С незапамятных времен все лучшие пахотные земли, прежде всего поливные рисовые поля, принадлежали феодально-помещичьим семьям, составлявшим ничтожное меньшинство сельского населения. Миллионы деревенской бедноты столетиями трудились не на своей земле, а на чужой, находясь в вековечном ярме рабской зависимости от владельцев латифундий.

Как и на промышленных предприятиях города, где плоды труда наемного рабочего беззастенчиво присваиваются фабрикантами и заводчиками, баснословно богатеющими на чудовищном ограблении эксплуатируемых, так и в японской деревне блага попадают по-прежнему в руки немногочисленной прослойки, подобно тому как это делалось с незапамятных времен, когда землевладельцы выжимали у зависимых крестьян последние соки.

Социальная природа угнетения японских промышленных рабочих и эксплуатации трудового крестьянства в деревне столь же едина и однородна, сколько и неизбежна в обществе с классово антагонистическими противоречиями, каковым всегда оставалось японское общество, несмотря на проводившиеся иллюзорные земельные преобразования.

При весьма высоком техническом уровне промышленного развития Японии поражает техническая отсталость японского сельского хозяйства. Растет, конечно, механизация, на полях появляются тракторы малых габаритов, вводятся другие орудия обработки земли, однако лишь в зажиточных хозяйствах и главным образом на севере страны. Но основными, а нередко едва ли не единственными орудиями обработки земли остаются, как многие столетия назад, такие примитивные орудия, как деревянная соха, буйвол и самая допотопная мотыга, которой человечество научилось пользоваться на стадии самой первобытной цивилизации.