Чтение онлайн

— Теперь ты счастлив? Вот он, убийца твоей матери, — прошелестело над ухом, позади затылка, со всех сторон.

Рани попятился бы, если б мог. Эта безвольная туша со слюнявым ртом и закатившимися глазами — глава храма? Всезнающий и самодовольный?

— Бывший глава, — хихикнуло рядом, — так что, дитя, ты счастлив?

Рани столько раз представлял себе месть, дрожа по ночам в своем холодном логове. Теперь наконец исполнилось то, о чем он так долго грезил. Он искал в себе ликование, радость, хотя бы их слабую тень, и не находил. Внутри гнездилось только горе да отвращение пополам с тошнотой. А с ними муторное выматывающее бессилие. Как в кошмарном сне, когда хочешь бежать, но не можешь сдвинуться с места.

— Не хватает одного, — зашипело над ухом, — Здесь был еще один человек.

Рани ощутил, как его челюсти и язык зашевелились сами по себе. Голос изо рта прозвучал как чужой:

— Выходи, последний. Тебе не скрыться.

Баргесты подняли головы, насторожились. В следующий миг они сорвались с места, рассыпавшись по площади.

Кокон с Рани медленно поворачивался вдоль своей оси. В какой-то момент мальчику почудилось движение на краю площади, но он тут же отвел глаза. Может, если не смотреть, то и тьма ничего не заметит. Довольно. Рани больше не желал ей ничем помогать.

Беспорядочный бег баргестов внезапно прервался. Один из них — Рани четко видел даже в темноте — принюхался, затрусил в сторону и остановился позади колоннады. Кто-то лежал там, на мостовой. Думал затаиться? Остальные твари неуловимо быстро развернулись, будто поменяв местами морду и хвост, и побежали туда же. Все-таки нашли. Рани стало досадно и горько, хотя жалеть было вроде не о чем. Быть может, этот человек виновен не меньше прочих.

Кокон дрогнул и скользнул вбок так, чтобы стало видно, что происходит. Короткий вскрик, взмах руки, хрип, выгнувшийся в агонии позвоночник — и все заслонили клубящиеся непроницаемые тела баргестов. Кончено.

Но то, первое, движение мелькало совсем с другой стороны. Значит, здесь оказался кто-то другой, а тот человек, быть может, спасся. Неуместная радость захлестнула Рани, и он тут же перепугался. Тьма увидит и поймет. Она всегда догадывается.

— И все-таки ты счастлив, дитя, — удовлетворенный шепот зародился над макушкой, а оттуда сполз к переносице, — возможно, ты не совсем пропащий.

Рани быстро кивнул, сдерживая облегчение. Ему удалось замаскировать чувства. А значит… он оборвал себя, побоявшись додумывать мысль. Кто знает пределы божественного могущества.

— Да, дитя. Об этом стоит сожалеть, — шепот все не умолкал, — но пока что невозможно принять покровительство над Йарахонгом так, как это делали прочие. Одного тебя для этого недостаточно. Сперва надо выбить все сильные фигуры, что еще остались в этом городе. А стоит показать свою силу, и тогда многие — о, многие! — придут под нашу руку. Сами явятся, добровольно и без принуждения.

Бесплотный голос исчез для того, чтобы скоро появиться вновь.

— Прислушайся, дитя. Ты чуешь, чуешь их внимание? Они как раз идут сюда. Очень кстати. Не хватало еще вылавливать их по норам.

Полукруглая дверь в башне Искажений отворилась, выпустив несколько пригоршней света, желтого, как сливочное масло. Вместе с ним наружу показались два юнца. Один с цыплячьими волосами, второй с шевелюрой цвета молодой травы. Оба выглядели серьезными и сосредоточенными, что обычно не было для них свойственно.

Внимательный наблюдатель, способный проникать в суть людей и вещей, мог бы обратить внимание, что хрусталик, сетчатка и нервные окончания их глаз искажены так, чтобы ощущать не свет и тьму в привычном человеку спектре, а тепловое излучение. Полезное улучшение для ночной прогулки. Впрочем, такого наблюдателя не существовало. Ни поблизости, ни даже, возможно, во всем Йарахонге.

В эту самую минуту юнцы щурились и морщились, пытаясь поскорей привыкнуть к изменившемуся зрению. Если что-то еще и было искажено в их телах, внешне это ничем не проявлялось. Ребята повертели головами и сошли с крыльца, одновременно коснувшись ногами вымощенной площадки. Один — левой подошвой, другой — правой.

Они разговаривали вполголоса, не забывая зорко поглядывать по сторонам.

— И все же, почему ты уверен, что мы отыщем святыню сегодня? После стольких упущенных лет?

— Сегодня, не сегодня — какая разница! — зеленоволосый досадливо тряхнул головой, смахивая прядь со лба.

Второй хмыкнул.

— Теперь мы о ней знаем, и потому обязаны искать, — твердо добавил зеленоволосый и для пущей убедительности рубанул воздух ребром ладони.

Другой помолчал и добавил:

— Кишками чую: мы ее скоро увидим.

— И больше не упустим, — подхватил первый, — ведь мы решили, что станем делать.

— А владыка Нанутлишочи нам подскажет, кто виновен в смерти Старшей. Он был с ней в тот момент, хотя и ничем не смог помочь. Теперь, когда мы оба стали старшими, мы знаем это точно.

Их голоса удалялись, делались все тише и неразличимей. Дверь, ведущая в башню Искажений, выждала, пока ребята отойдут еще немного, и закрылась за ними сама. Свет отпрянул от крыльца и поспешил втянуться в смыкающуюся щель.

Темнота сделалась такой непроглядной, как будто кто-то дунул на мир и разом погасил его. Ни видимых силуэтов, ни движений, ни даже намека на то, что вокруг осталось что-то реальное. Хотя бы еще небольшая частица настоящего кроме него самого. Игнасий напряженно вглядывался в тьму до тех пор, пока перед глазами не поплыли пятна. О том, что мир все-таки существует, ему напоминал лишь гладкий прохладный камень под рукой да собственное тихое дыхание.

Тьма была не пуста. В ней таились кошмары. Игнасий помнил и стремительных четвероногих тварей, и высокую веретенообразную фигуру, скользившую в ладони над землей. Они, неразличимые, все еще были там. Возможно, в шаге от его ненадежного укрытия.

Игнасий замер, боясь пошевелиться. Ему чудился еле различимый шепот и цокот когтей по мостовой, но стоило прислушаться, как все стихало. Один раз порыв воздуха принес запах дыма и свечного воска, но миг — и он исчез, будто и не было. Потом что-то зашуршало, сдавленно вскрикнуло, стукнуло, захрипело. Игнасий похолодел, пальцы свело судорогой. Там, на площади, убивают кого-то, а он не смеет высунуть и носа. Но что он может сделать — просто погибнуть вместе с теми бедолагами?

Его оружием всегда были логика и память. Не ветер, не пламя, не что-то иное, чем можно ударить врага. Еще, конечно, ему было доступно божественное прозрение, от которого все становилось проще и понятнее, но теперь — увы. До него было не дотянуться. «Всебесцветный Яэ-истина, — одними губами беззвучно шепнул Игнасий, — пожалуйста, дай мне мудрости разглядеть верный путь. Дай памяти, чтобы отыскать недостающее. Дай сил и храбрости спасти город. Пожалуйста. Хотя бы самую малость». Что-то шевельнулось в глубине его существа, слишком маленькое и смутное для того, чтобы быть частицей бога. Шевельнулось и затихло. Бесполезно, пока отец Далассин не придет в разум, снова став живым мостом к вышнему миру, или пока Утара, его прямая наследница, не займет это место. Мысли перескочили на полуразрушенный храм и тех, кто в нем остался. Что теперь с ними? Что они станут делать, когда тьма нагрянет туда? Игнасий сжал челюсти. Нет, сейчас нельзя об этом думать, иначе он потеряется в страхе и сомнениях. Надо действовать и рассчитывать только на себя одного.