Чтение онлайн

Воззвание действительно написано в форме обращенного к солдатам политического завещания. «Мы погибаем, — говорится в нем, — но не погибла для вас надежда лучшей доли. Есть еще между вами много товарищей наших, трудящихся втихомолку для вашего блага: это ваши молодые офицеры. Общее несчастье соединяет вас с ними […]. Соединитесь с верою — с вашими офицерами: они поведут вас на утеснителей, они доставят вам свободу и благоденствие. Пусть кровь наша, готовая пролиться, скрепит ваш союз с нами — тогда мученичество наше не пропадет даром. Умираем с этой мыслью, не жалея; благословляем вас на святой подвиг…»

Воззвание было отпечатано большим тиражом и, вероятно, перепечатывалось позже, так как экземпляры его появлялись в разных местах до весны 1863 года. Домбровский и Потебня позаботились о том, чтобы воззвание в достаточном количестве имели все кружки военной организации. Командир 5-го стрелкового батальона (Варшава), например, в августе 1862 года препроводил начальству 23 экземпляра воззвания, принесенные ему подчиненными; в сентябре начальник инвалидной команды из Кутно представил 12 экземпляров; в ноябре командир Шлиссельбургского пехотного полка прислал из Калита 15 экземпляров; в январе 1863 года командир Вологодского пехотного полка из Люблина — 27 экземпляров и т. д. А надо иметь в виду, что попадала в руки властей лишь незначительная часть распространяемых воззваний. Каждое же из воззваний, которое оставалось у солдат, прочитывалось, как правило, не одним человеком, а читалось вслух для многих (грамотным тогда был только каждый пятый солдат).

Одним из самых людных перекрестков в центре старой Варшавы было, как и теперь, пересечение Ерозолимских аллей с улицей Круча. От старой улицы Видок, начинавшейся недалеко от этого перекрестка, сейчас ничего не осталось. Но на построенном позже угловом доме установлена мемориальная доска с надписью: «В этом месте находилась в 1862 году главная резиденция подпольного Центрального Национального Комитета — организатора январского восстания против царизма в 1863 году».

На улице Видок тогда стоял дом, в котором жили родственницы члена ЦНК Бронислава Шварце. В их квартире во второй половине 1862 года проходили почти все заседания руководящего органа конспираторов. Поблизости, в том же доме, располагалась подпольная типография, в которой печатались газета «Рух» и другие нелегальные издания. И в том и в другом месте на протяжении июля месяца Домбровский бывал неоднократно. Жил он в это время напряженной до предела жизнью, не зная ни сна, ни отдыха, в постоянных заботах об общем деле и тревогах за своих товарищей. «У нас, — писал он родственникам в Москву, — по-прежнему неспокойно; не знаем, что будет завтра, и думаем только о том, чтобы как-нибудь прожить сегодняшний день. Мне нездоровится, но сейчас гораздо легче, чем было перед этим. Служба моя идет кое-как, не знаю, как будет дальше, ну да бог даст будет еще лучше. Вообще столько перемен у нас, что ни за что ручаться нельзя, кому сегодня хорошо, завтра может быть плохо». Письмо Домбровского рассчитано на «недремлющее око» царской полиции, поэтому писать более внятно он не мог.

Квартира его в это время была за Старым Мястом на Налевках, а служебное помещение оставалось на Саксонской площади, то есть примерно на полпути между Налевками и улицей Видок. И почти на той же прямой между «бюро штабс-капитана Домбровского» и резиденцией ЦНК находилось еще одно место, где он постоянно бывал, — это квартира сестер Петровских. По словам невесты Домбровского, он и в это время, твердо веря в неприкосновенность своего мундира, в ореол славы кавказского офицера, вел себя более чем смело. 31 июля (12 августа), например, в Саксонском саду группа польских патриотов устроила антиправительственную манифестацию в честь годовщины польско-литовской унии, и Домбровский был там в полной офицерской форме.

Почти каждый офицер царской армии имел право на денщика. Офицеры из богатых помещиков выбирали денщика среди своих дворовых и затем записывали его в рекруты. Такие неимущие, как Домбровский, получали в свое распоряжение какого-нибудь дослуживающего двадцатипятилетний срок солдата из нестроевых. Именно такой старый солдат по имени Войцех был денщиком у Домбровского. Он очень любил своего господина за доброту и непритязательность и трогательно о нем заботился. Войцех был почти совсем глухим, но Домбровский научился прекрасно объясняться с ним с помощью жестов. Глухота, которую Войцех настойчиво пытался скрыть, не мешала ему в выполнении обязанностей, поскольку Домбровский не требовал от него сколько-нибудь обременительных услуг и по целым дням не бывал дома. Ожидая его возвращения, Войцех часами сидел в прихожей и дремал над житиями святых. Зная эту его привычку и желая пошутить, Домбровский, по словам его невесты, несколько раз прокрадывался мимо денщика и ложился спать. Войцех сидел еще час, другой, потом обнаруживал обман; но при этом он только добродушно смеялся.

Невеста Домбровского хорошо знала Войцеха, поскольку он выполнял даже некоторые конспиративные поручения, то ли в самом деле не понимая их смысла, то ли делая вид, что не понимает. Потому она не очень удивилась, когда утром 2(14) августа 1862 года денщик жениха появился в ее квартире. На сей раз старый Войцех сообщил страшную новость: ночью в квартире был обыск, и Домбровский арестован. Это случилось на следующий день после манифестации в Саксонском саду, но в воспоминаниях Домбровской специально оговорено, что причина обыска и ареста была иная.

Причина эта изложена в «весьма секретном» рапорте варшавского обер-полицмейстера Муханова от 2(14) августа. В рапорте говорится: «По поводу разыскания револьвера [20] , украденного у помощника заведующего политическими арестантами в Александровской цитадели, поручика Горжевского, оказалось необходимым произвести обыск у штабс-капитана […] Домбровского по тому уважению, что он находился в знакомстве с девицами Петровскими, на одну из коих падает подозрение в похищении означенного револьвера. Кроме того, замечено, что Домбровский ежедневно посещал Петровских по два раза в определенные часы […]. У Домбровского найдено: его собственный портрет в кунтуше, список тринадцати подозрительных лиц, листок с условным обозначением некоторых слов для употребления в запрещенной переписке, тетрадь перевода тактики на польский язык [21] , несколько писем обыкновенного содержания, стрелковый форменный штуцер и револьвер. Вследствие сего штабс-капитан Домбровский арестован…» Из написанного через несколько дней отношения обер-квартирмейстера штаба войск в Царстве Польском Чернецкого, сообщавшего о случившемся в Петербург и требовавшего лишить Домбровского звания офицера генерального штаба, выясняется еще одна деталь. Оказывается, обер-полицмейстер Муханов решился на обыск и арест не сразу: он через своих агентов какое-то время «неусыпно следил» за Домбровским.

В последнем из названных документов сообщается, что Домбровский после ареста сначала был доставлен в Ордонанс-Гауз, а оттуда его перевели в Десятый павильон Варшавской цитадели. Это вполне согласуется с воспоминаниями Домбровской. Там говорится, что арестованного Ярослава сначала отвезли в военный лагерь на Саксонской площади, потом переправили в Цитадель.

Трудно сказать, о чем думал Домбровский, въезжая под конвоем в ту крепость, которую он предполагал взять с бою во главе повстанческих отрядов. Вероятно, настроение у него не было радужным. Но отчаиваться он не мог — это было совершенно не в его характере. Да для отчаяния, собственно, и не было оснований. Серьезных улик против него царские власти в тот момент не имели, и Домбровский хорошо знал об этом. Что же касается своих действий перед арестом, то ему не о чем было жалеть и не в чем раскаиваться. За полгода работы в варшавском подполье Домбровский сделал так много, как ни один из остальных деятелей конспирации, не исключая, пожалуй, и его ближайшего соратника Игнация Хмеленского. Сделать больше было не в человеческих _силах, и сознание этого должно было успокаивать схваченного врагами, но не сломленного борца.

Огромная, построенная по последнему слову военно-инженерного искусства Варшавская цитадель была в те годы хорошо известна каждому поляку как символ иноземного угнетения его родины. Она появилась после грозных для царизма событий 1830–1831 годов и была предназначена для того, чтобы сделать невозможным их повторение. Крепость имела около 550 орудий, ее гарнизон достигал почти 14 тысяч солдат. Мрачная слава Цитадели усиливалась тем, что одна из ее построек, получившая название Десятого павильона, сразу же стала использоваться в качестве главной политической тюрьмы Царства Польского, находившейся при постоянно действующей следственной комиссии. До Домбровского здесь побывали многие известные деятели польского освободительного движения. Здесь сидели Кароль Левиту, Петр Сцегенный, Генрик Каменский, Цельс Левицкий, Генрик Краевский. Всего за 40-е и 50-е годы прошлого века через это страшное место прошло около 4 тысяч человек. Некоторые из заключенных умерли во время следствия, сотни попали после его окончания на каторгу, тысячи оказались в ссылке или были наказаны как-то по-иному.

Здание Десятого павильона сохранилось — сейчас в нем создан историко-революционный музей, аналогичный ленинградскому музею в Петропавловской крепости. Здание это двухэтажное, построенное в форме несколько растянутой буквы «П». Свободная сторона прямоугольника, образованного ее сторонами, прикрывалась караульным помещением (кордегардией) и высокой стеной, в которой было сделано двое ворот — справа и слева от кордегардии. Внутренний двор был крепким забором разделен на три части. Одна из них, примыкающая к въездным воротам, играла роль «гостиной», откуда вели двери в канцелярию следственной комиссии и к помещениям заключенных. Другая часть примыкала к выездным воротам; здесь была расположена кузница, где каторжников заковывали в кандалы перед отправкой в Сибирь. Наконец, третья часть, расположенная за двумя первыми и образующая как бы второй внутренний двор, служила Для прогулок арестантов. В левом крыле здания располагались: внизу — комната ожидания для посетителей, имеющих разрешение на свидание с заключенными, и кухня, а на втором этаже — перегороженные решеткой помещения для свиданий и канцелярия. Самую большую в здании угловую комнату наверху занимала следственная комиссия. На каждом этаже было по одному карцеру (каменная темная щель, в которой можно только стоять) и по два ретирадных места, которые, несмотря на все старания караульных, использовались заключенными для обмена записочками и потому назывались в шутку «почтовыми отделениями». Все остальное было занято камерами, выходившими с обеих сторон в неширокие коридоры. Наиболее важных с точки зрения комиссии арестантов помещали в одиночки, остальными набивали до отказа чуть-чуть более просторные общие камеры. Многочисленная внутренняя охрана из полицейских солдат и жандармов занимала место у выходов и лестничных площадок.

Камера Домбровского находилась на втором этаже; она была второй слева на внутренней стороне той части здания, которая образует верхнюю перекладину буквы «П». Окно из нее выходило на кусок внутреннего двора, отведенный для прогулок арестантов. Тогда это играло определенную роль, поскольку окна еще не были забраны изобретенными позже высокими козырьками, оставлявшими открытыми только кусочек неба. По пути в комнату следственной комиссии Домбровский проходил вдоль всего коридора второго этажа, мимо «почтового отделения», мимо лестницы, по которой заключенных второго этажа выводили на прогулку. Путь в помещения для свиданий и в канцелярию вел мимо зловещей двери карцера, из которого нередко глухо раздавались стоны и крики очередного мученика. Как офицер, вина которого еще не доказана, Домбровский содержался первое время на самом мягком режиме. В таком же положении оказался организатор Повонзковской панихиды Огородников, дневник которого излагает первые впечатления его автора от Десятого павильона.