Чтение онлайн

— Не знаю, какова была моя мать, но я тебя очень люблю, Владимир. Ведь ты тоже способен на большую любовь. Я же вижу, как ты тоскуешь по нашему Борису, единственно верному тебе сыну, который готов жизнь за тебя отдать. Я права, Владимир? — нежно произнесла Анна, покрывая Владимира горячими поцелуями.

— Да, да, Анна. Борис — мой самый надежный сын.

— Это не Ярослав, который даже не пожелал тебя увидеть. А Борис — очень верный сын, и не ему ли наследовать престолом?

Владимир Святославич все еще колебался с принятием окончательного решения, но убаюкивающие речи Анны и беседы с митрополитом Феопемтом не прошли даром.

Ростовский князь Борис был вызван в Киев. Церемония настолования по византийскому образцу и венчание двадцатилетнего Бориса на Киевское княжение состоялись.

Цесарьский венец украсил будущего великого князя. Соправителем был объявлен младший брат, Глеб.

А двумя месяцами раньше на седую голову великого князя была возложена греческая стемма с крестом посередине и подвесками-иконками по сторонам.

Цесарица Анна торжествовала.

Великий князь не ведал, на что и подумать. Ярослав, получив грамоту на новое княжение, должен был явиться из Ростова в Киев, а он сразу отъехал в Великий Новгород.

Что это? Зазнался, полное пренебрежение отцом? Но такого случая еще не бывало. Любой сын, где бы он ни находился, тотчас прибывал по приказу родителя в стольный град. Даже «зол плод» Святополк, у коего были веские основания задержаться в Турове, и тот приехал в Киев. Ныне сидит в порубе, подлый изменник! Но сейчас речь не о нем. Старый боярин Колыван, пожалуй, прав:

— Уж не пронюхал ли чего о твоем приказе, великий князь?

— О каком таком приказе, Колыван?

Дворский замялся. Дернул же его черт за язык! Но надо договаривать:

— По поводу Березини и ее приблудыша.

Владимир Святославич схватил дворского за грудки.

— Совсем из ума выжил, старый пес! Аль не я упреждал, что никакого приказа тебе не поручал!

— Прости, великий князь. Чаял, чтобы ты вдогад взял. Ярослав-то…

— Молчи! — сорвался на крик Владимир Святославич. — Еще раз вякнешь — поганый язык вырву. Своими руками!

— Не вякну, великий князь, не вякну, — побледнев, заверил Колыван, и в знак подтверждения сотворив крестное знамение, попятился к сводчатой двери…

«Прав, прав, Колыван. Ярославу ума не занимать, он и в самом деле мог догадаться. Вот почему ему не хочется видеться с отцом. Но тайну, видимо, он держит при себе, и за то ему многое простится. Если бы Русь изведала еще об одном скверном деле Крестителя, то у него прибавилось бы смертных грехов. „Не убий!“ — завещал христианам Иисус Христос».

А грехов у Владимира — ни одному звездочету не перечесть. Еще два месяца назад он почувствовал, что похоть его умерщвлена, он уже не в состоянии овладеть самой сладострастной наложницей.

И тогда ослабевший князь повелел Колывану тайно привести к нему ведуна-знахаря, с коим поделился своим горем, и тот изрек ему заговор от бессилия:

— Во имя Отца и Сына, и Святого Духа, аминь! Есть святое Окиян-море, на том святом Окиян-море стоит остров, на том острову стоит дуб булатный, у того дуба булатного — корень булатный, сучья булатные, вершина булатная. Того дуба булатного ветром не согнет, вихрем не сломит, так бы и у раба Божия Владимира стояли семьдесят жил и едина жила… на женский лик красной девицы… что турий рог, что еловый сук, чтобы тот раб Божий Владимир стал пылок и ярок на женскую похоть, на полое место, во веки веков, аминь!

В тот же день знахарь бесследно исчез. Никто не должен ведать о половой немощи великого князя.

А через два дня, Владимир Святославич, опрокинув рог фряжского [224] вина и забыв о державных делах, помчал в свою резиденцию, любимое село Берестово, в коем находился его дворец с тремя сотнями наложниц. Но как не усердствовала его любимая похотница, великий князь потерпел неудачу. Он огрел наложницу плеткой и ушел из ложеницы в свои покои.

Великий князь был в отчаянии. Неужели его сладострастию пришел конец?! Тридцать пять лет он наслаждался женами и бесчисленными наложницами, и вот настал горестный час, когда он утратил ни с чем не сравнимое блаженство.

Напился Креститель до одури. На другой день бушевал: кто бы ему ни попадался на глаза из челяди, жестоко избивал, а затем, вконец обессиленный, рухнул на лавку, крытую медвежьими шкурами и заснул беспокойным сном.

Очнулся, а в голове всё та же неотвязчивая мысль:

«Нет! Не могу без девок. Не могу!»

Приказал позвать из своих дворовых плотника.

— Вот что, Минька. Сотвори-ка мне малое оконце в покоях. Да чтоб оконце задвигалось.

Минька пожал плечами.

— Так дверь есть, великий князь.

— Оконце, дурья башка! И чтоб борзо сделал!

«Чудит наш князюшка», — подумал плотник и побежал за сручьем.

Когда оконце было вырублено, задвинуто и прикрыто парчовой занавесью, довольный Владимир Святославич пошел в людскую и молвил:

— Нерадивы стали. Эк, рожи без дела отъели. Накажу нещадно!

Холопы упали на колени.

— Не ведаем, чем и прогневали тебя, батюшка великий князь.

— От изделья отлыниваете, лежебоки. Будет вам особая поруха.

Владимир Святославич отобрал с десяток самых крепких холопов, и повел их сенями к одной из многочисленных комнат дворца, в коей располагались семь наложниц. У дверей остановился и отдал приказа:

— Девки мои зело провинились. Ступайте к ним, сорвите одежки и силуйте.

Холопы оторопели. Вот приказ так приказ!

— Ступайте. Дверь я закрою на засов, дабы ни одна девка не выскочила.

Отдав повеление, Креститель поспешил в свои покои и тотчас приоткрыл потайное оконце. То, что он увидел, привело князя в неслыханное возбуждение.

Девки кричали, визжали, норовили выскочить из комнаты, но мужики изрядно ведали своё дело. Насиловали так дерзко и грубо, что весь дворец огласился несусветным девичьим воплем.

Владимир с необычайным вожделением наблюдал за развратным содомищем и до изнеможения занимался… рукоблудием.

«Оженить Ярослава, немешкотно оженить, — надумал великий князь. — Нечего сыну столь долго в холостяках ходить. У византийского императора две дочери на выданье. Теперь не откажет».