Ярослав Мудрый. Историческая дилогия
Шрифт:
Глава 14
ПЕРВЫЕ СВЯТЫЕ РУСИ
Народ с ликованием встретил Ярослава Владимировича: Святополк вызывал отвращение, его недолгое правление было насыщено невиданными грабежами и разбоем ляхов, немцев, варягов и печенегов. Стоном исходила Киевская земля! Ныне же и передохнуть можно. Ярослав — надежный защитник земли Русской. Князь — «Разумник», князь — «Правосуд».
После торжественного пира, на коем гуляла не только княжеская дружина, но и праздновали все киевляне, Ярослав Владимирович отъехал помолиться в Берестово, в храм Святых Апостолов, где служил Илларион.
После продолжительных молитв и благодарения Богу, удивительно легко стало на душе князя. От храма исходила какая-то чудесная светлая благодать, коя вселила в Ярослава Владимировича необыкновенный покой.
— Хорошо у тебя здесь, иерей. [296] Давно уже не было мне так безмятежно.
Илларион, высокий, широколобый, с пытливыми, серыми глазами и слегка продолговатым лицом в русой бороде, негромко молвил:
— Ты пришел сюда с чистым сердцем, великий князь. Святые Апостолы сие ощутили и ниспослали на тебя свою благость… Но ты пожаловал в храм не только помолиться.
296
Иерей— церковно-официальное название священника в православной церкви.
— Ты проникаешь в мои думы, иерей. Я воистину хотел бы с тобой посоветоваться.
— Всегда готов тебя выслушать, великий князь. Допрежь пройдешь в трапезную?
— Нет, нет, отче! Я бы хотел изъясняться здесь, в этом дивном храме. Брашно [297] может увести меня от своих помыслов. Именно здесь, именно перед тобой, отче Илларион, я хочу выговориться.
— Чутко буду слушать тебя, Ярослав Владимирович.
Князь некоторое время помолчал, как бы окончательно взвешивая свои невысказанные еще слова, а затем проникновенно заговорил:
297
Брашно— пища, яства.
— Меня, отче Илларион, одолевают мысли о братьях моих Борисе и Глебе. Собираюсь написать о них «Сказание». Борис и Глеб приняли ужасающую смерть, но не восхотели пойти войной на старшего брата, даже на такого, как Святополк Окаянный. Опричь того, отче, характер поступков Бориса и Глеба в период братских усобиц, стало образцом христианского поведения. Борис и Глеб погибли, но не преступили Христовых заветов любви и смирения, а посему должны быть признаны первыми русскими святыми, и обрести упование на вечное спасение. В словах молитвы своего будущего «Сказания о Борисе и Глебе» я помышляю воскликнуть:
«Блаженные страстотерпцы Христовы, не забывайте Отечества, где прожили земную жизнь, никогда не оставляйте его. Вам дана благодать, молитесь за нас, ведь вас Бог наставил перед собой заступниками и ходатаями за нас!».
Стало быть, обретя первых своих святых, Русь обретет и первых своих заступников перед Вседержителем, кои могут вымолить у Него прощение грехов людей русских… По сердцу ли тебе мои помыслы, отче Илларион?
У иерея просветлело лицо.
— Зело похвальны твои слова, Ярослав Владимирович. Да простит меня Господь, но все же грустно разуметь, что мы, русские люди, молимся лишь чужеземным святым, житие коих непорочно, и все же безгрешные души их не столь близки и понятны сердцу человека русского. Давно пристало нам молиться собственным святым. А посему задумал ты, Ярослав Владимирович, дело богоугодное. Зело радуется душа моя!
— Спасибо отче, что так близко внял словам моим.
— Внял, Ярослав Владимирович, и стану тебе надежным помощником, хотя и предвижу в деле оном препоны константинопольские.
— И о том думал, отче. Греческая церковь будет противиться канонизации Бориса и Глеба.
— В том нет сомнения, князь. Наш митрополит Феопемт первым же возглаголит: «А какие же подвиги свершили братья, чтобы ставить их в один ряд со святым Климентом, почитаемым как Восточной, так и Западной церковью?»
Ярослав Владимирович отменно ведал, что его отец, Владимир Святославич, привез из Корсунского похода не только греческих священников, иконы, кресты и церковную утварь, но и на благословенье себе чудотворные мощи святого Климента. Греческое духовенство обосновалось в Десятинной церкви. Ему был отдан за храмом святой Богородицы теремной двор, получивший название «Двора доместиков».
Десятинная церковь с корсунскими святынями и священнослужителями стала связующим звеном между христианским миром, насчитывающим почти тысячелетнюю историю, и новым русским христианским государством, а святой Климент начал почитаться как первый и какое-то время единственный небесный покровитель Руси.
Культ святого Климента в первые десятилетия после крещения Руси был довольно значим: иностранцы называли богородичную Десятинную церковь церковью Святого Климента.
Князь Ярослав, как один из ярых приверженцев христианства, также с большим почтением относился к византийскому святому, но его будоражила мысль, что Русь должна заиметь своихнебесных покровителей.
— Феопемт — чужеземец, и не ему судить, что мученические смерти русичей также богоугодны Спасителю. И я клянусь тебе, иерей, что приложу все силы, дабы Борис и Глеб стали первыми русскими святыми. [298]
298
Ярослав Мудрый добился своего: не взирая на сопротивление греческой церкви, ростовский князь Борис и его брат Глеб были объявлены русской церковью святыми. В 1051–1052 годах, великий князь Ярослав поставил пятикупольную церковь, в которую и были перенесены гробы Бориса и Глеба, временно сохраняемые в часовне («храмине») на месте сгоревшей церкви Святого Василия в Вышгороде. Тогда-то и было установлено ежегодное совместное поминовение погибших родичей 24 июля в день кончины Бориса. В скором времени это почитание начало приобретать черты празднования памяти святых. Окончательно их статус был оформлен 20 мая 1072 года, когда съезд церковных иерархов и Ярославичей в Вышгороде подтвердил признанною церковью святость убиенных братьев. Мощи Бориса были перенесены из деревянного гроба в «раку каменну». К 1115 году первоначальная династическая замкнутость почитания святых князей была уже полностью преодолена, и этот культ стал достоянием всей христианской Руси. Князья-страстотерпцы остаются среди соплеменников как святые чудотворцы, дабы предстательствовать перед Богом обо всех без исключения… Они миротворят, но и своим обоюдоострым мечом предотвращают «усобничьныя брани» и, как «заборола», ограждают землю Русскую от нападений иноверцев. Владимир Мономах, потомок Ярослава Мудрого, решил оковать раки Бориса и Глеба золотом и серебром. «И пришедши ночью измерил гроба, расклепал серебряные доски и позолотил их, а на следующую ночь обложил и оковал их».
— Да поможет тебе Господь! — прочувствованно произнес Илларион.
Князь Ярослав, добиваясь признания святыми Бориса и Глеба, ставил перед собой и другую цель. Культ Бориса и Глеба будет иметь важное государственное значение. Святыми станут признаны князья-братья, кои приняли ужасную смерть, но не подняли руки на старшего брата. Тем самым будет освящена идея родового старшинства в порядке княжеской иерархии.
«Отцу наследует старший сын, — раздумывал Ярослав Владимирович, — и сие должно быть непреложным, священным законом. И тот, кто бросит ему вызов, окровенит Русь междоусобицами и ослабит державу. Дай Бог, чтобы все правители грядущих столетий придерживались сего справедливого закона».
Ярослав был набожен до суеверия. Как-то, после беседы с Илларионом, он приказал дворскому:
— Братья отца моего, Олег и Ярополк, умерли в язычестве. Поезжай, Могута Лукьяныч, к их могилам, вырой кости и доставь к храму Святой Богородицы.
Боярин за последние годы научился понимать Ярослава с полуслова, но, на сей раз, повеление князя привело его в недоумение.
— Вырыть кости?
— Ты не ослышался, Могута Лукьяныч. Не хочу, чтобы прах моих дядей оставался лежать в языческих могилах. Я намерен крестить их останки.
— Но как на это взглянет митрополит Феопемт?
— То моя забота, боярин.
Феопемт отнесся к предложению великого князя прохладно:
— Сколь не живу, но никогда не слышал, чтобы крестили мертвые души.
— Привыкай к новинам, владыка.
— Да уж о твоих новинах я вдоволь наслышан, сын мой, — с иронией произнес Феопемт.
— Ничего греховного в них нет, — резко высказал Ярослав Владимирович. — Все мои новины не противоречат христианской морали, и я готов доказательно побеседовать с тобой, владыка.