Ярость
Шрифт:
Пивнев выждал, еще трижды взметнулись камни, наконец в двух местах начал подниматься черный удушливый дым. Выждал еще, нехотя тронул кнопку приема. Голос в мембране завизжал:
– Как вы смеете?.. Мы вступили в переговоры!.. Вы не смеете прерывать...
– Не смею? – удивился Пивнев. Он выключил, махнул рукой танкистам. – Давай, ребята... Бей в окна, бей в стены, бей так, чтоб там камня на камне...
После двух удачный выстрелов дым пошел удушливый, черный, в одном месте взметнулось багровое пламя. Сзади послышался завороженный голосок лейтенанта:
– У них, наверное, противогазы... есть такие карманные респираторы. Можно даже под воду...
– Срамота, – согласился Пивнев. – Разве это воины?
Лейтенант показал на коробочку телефона:
– Все еще вызывает.
– Да? – удивился Пивнев.
– Вон огонек мигает.
– Ты гляди, до чего ж техника дошла...
– Может быть, ответите?
– Может быть, – согласился Пивнев. Он выждал еще, закурил, так хорошо курить среди вереницы танков, что прямой наводкой долбят противника. Крепко в старину строили! С первого выстрела только дырявит, а рушит с третьего-пятого. Заскорузлые пальцы, больше привыкшие к массивным гаечным ключам, с трудом нащупали крохотную кнопочку. – Ну, чего верещишь?
Голос в мембране почти всхлипывал:
– Вы не понимаете... У нас уже есть убитые и раненые!.. Прекратите огонь!..
– Зачем? – удивился Пивнев.
– Мы хотим выйти!
– Еще чего, – ответил Пивнев недовольно. – Вас и заходить не просили, а тут – выйти?.. Стреляй, Ваня, не жалей снарядов!.. Это не тебе, дурак, а танкистам. Вы на такое дело пошли добровольно?.. Добровольцы, понимаю. Вам за такую работу в десятикратном платят, а оклады у вас такие, что мне за год не заработать. А я уже не мальчик, на пенсию пора! Да еще суточные, полетные, полевые, сверхурочные... Нет уж, такие деньги надо отрабатывать!
Голос с трубке закричал, срываясь на визг:
– Мы сдаемся!.. Если именно это хотите услышать, то мы сдаемся!..
– Зачем? – не понял Пивнев.
– Да потому, что если не удалось...
– ... то надо застрелиться, – закончил Пивнев убежденно. – Наши деды стрелялись, предпочитая геройскую смерть позорному плену.
Голос в мембране всхлипнул, почти прошептал:
– Что за дикость?.. Наши никогда не стрелялись!..
– Но есть же правила чести, – возразил Пивнев. Он кивнул танкистам, чтобы не обращали внимание на его переговоры, делали свое дело. – У вас как по этой части?
– Какая честь? – закричал американский майор. – О чем вы?.. Господи, да слышит ли меня кто-нибудь, как говорю с маньяком, неизвестно как ухватившим в руки телефон...
Пивнев обиделся:
– Как это неизвестно?.. По нашей территории шла группа бандитов. Их уничтожили. С трупов и сняли эти штуки. Сейчас бандиты везде вооружены лучше нас, армейских...
– С трупа? Что с ними?
– Трупы как трупы, – ответил Пивнев с неудовольствием.
– Они... погибли? – спросил голос неверяще.
– Трупы? – не понял Пивнев. – Как могут трупы погибнуть? Ты, бандит, плохо русский язык выучил!.. Ты чеченец аль кто?
Голос простонал в ярости и страхе:
– Я Крис Джонсон, майор подразделения зеленых беретов! Мы направлены вам на помощь...
– Международная мафия, – протянул Пивнев понимающе. – Ты продолжай, продолжай!.. Да это не тебе, бандит, танкисту. Дурак, то ли снаряды бережет, то ли лень лишний раз стрельнуть... Что за молодежь ныне? У вас, американцев, набрались!
Из трубки слышен был грохот, словно рушились стены, крики. Голос Джонсона прервался, затем там завизжало:
– Мы сдаемся! Прекратите стрельбу, мы уже выходим с поднятыми руками!
Пивнев поинтересовался:
– А сколько вас?
– Осталось всего семнадцать и пятеро раненых!
Пивнев подумал, сказал сокрушенно:
– Многовато. Для суда довольно и одного-двух. Когда останется столько, перезвони.
Он отключил телефон, знаком велел долбить, чтобы камня на камне. У древних воинов, что дрались на этой земле, это, кажется, звалось тризной. Когда хоронили павших воинов, в жертву резали скот и пленников.
– Это по вам тризна, ребята, – сказал он. В горле был комок. С трудом сглотнул, прошептал, – И по всей танковой бригаде... по всем-всем... кто сложил головы так доблестно.
Оглянувшись на горящий КП, бросил сотовый телефон на землю, наступил. Под каблуком хрустнуло. Вообще-то для суда и одного не надобно. И так все ясно.
– Усилить огонь, – велел он лейтенанту. – Не понимаешь?.. Если хоть один бандит уцелеет, то найдутся сволочи, оправдают. Адвокаты на бандитах как раз и зашибают! А там, глядишь, снова кого зарежут...
Я содрогался вместе с землей, что тряслась под ногами, как при землетрясении, которому не было конца. Во рту был песок, щепки, соленый привкус. А потом вдруг навалилась оглушающая тишина.
Мне показалось, что я оглох, но вон и другие вертят головами, глаза очумелые, еще не верят, что все кончилось. Внезапно из одинокого здания мелко и жалко застрочил автомат. Умолк, выпустил еще одну куцую очередь, словно кто-то отчаянно берег патроны. После тяжелого буханья танков, после массированной стрельбы из гранатометов, такая стрельба показалась жалкой и нелепой, словно комар пытался заесть омоновца в полном снаряжении.
Кречет поморщился:
– Кто там еще?
Чеканов вытянулся:
– Разрешите доложить! Там закрылся этот, как его... ну, который правозащитник! С фамилией как хвост у динозавра! Он к вам часто приходил. Разрешите подогнать танк и... прямой наводкой?
Кречет поинтересовался:
– А что не выходит?
Чеканов пожаловался:
– Ему предлагали! Крикнул, что будет отстреливаться до последнего патрона, а последний приберег для себя.
Кречет усмехнулся:
– Гордый!.. Не понимает еще, что мы на одной стороне. Бросьте гранату с какой-нибудь дрянью. Чтобы отрубился. Потом связать и в Москву. Таких надо беречь, даже если кусаются.
Чеканов сказал с сомнением:
– А кусается здорово... Как определяете, кто ваш, кто нет?
– Кто готов отдать жизнь за Родину, – ответил Кречет зло, – или кто готов отдать против... кто за честь и достоинство, до последнего вздоха защищает власть, или кто так же яро бьется против нее... это все моя партия. А на той стороне все под лозунгом «Не будь героем!». Неважно: коммунисты, нацисты, либералы, консерваторы... Иные времена, иные правы!.. Что скажете, Виктор Александрович?
Я развел руками: