Ярость
Шрифт:
Должно быть, так и было. И теперь, до конца своей жизни, до конца своего существования, она должна была кормиться, как это делал Стефан. Она должна…
Она обняла колени, прижав лоб к стене из необработанного дерева.
«Я не могу, — думала она, — о, только не это. Я не могу. Не могу».
Елена никогда не была очень религиозна. Но из глубины души, поднималась волна ужаса, и каждая частица того, чем она стала, кричала о помощи.
«О, пожалуйста, — думала она, — пожалуйста, пожалуйста, боже, помоги мне».
Она не просила ни о чем особенном; ее мысли находились сейчас так далеко. Только одна мысль, казалось, захватила все ее существование:
«О, пожалуйста, боже, помоги мне, о, пожалуйста, пожалуйста».
Через некоторое время девушка снова встала.
Ее лицо было все еще бледно, но устрашающе красиво, подобно тонкому фарфору, светящемуся изнутри. Ее глаза были все еще покрыты тенью. Но в них читалось принятое решение.
Она должна была найти Стефана. Если что-нибудь и могло помочь ей, то он знал об этом. А если нет… сейчас она нуждалась в нем больше, чем когда либо. Больше она не хотела быть нигде, только рядом с ним.
Уходя, она плотно закрыла дверь чердака за собой. Аларих Зальцман не должен обнаружить ее потайное место. На стене, она увидела календарь с вычеркнутыми днями до 4 декабря. Четыре дня прошло от той ночи в прошлую субботу. Она спала в течение четырех дней.
Когда она достигла двери, она съежилась от дневного света снаружи. Это больно. Даже при том, что небо было пасмурным и вот-вот начнется дождь или снег, это причиняло боль глазам. Она должна была уйти из безопасного дома, но навязчивая мысль о том, что никто ее не должен видеть, не оставляла ее. Она кралась вдоль заборов, стоящих близко к деревьям, готовая раствориться в тени. Девушка чувствовала себя тенью или призраком в длинном белом платье Онории Фелл. Она повергла бы в ужас любого, кто увидел ее.
Но вся ее осмотрительность была излишней. На улицах было пустынно — город словно вымер. Елена прошла мимо пустых зданий, покинутых дворов, закрытых магазинов. Теперь она видела, что припаркованные автомобили, стоящие вдоль улицы, также пустовали.
И затем она увидела знакомые очертания на фоне неба, которые прервали ее путешествие. Колокольня белела на фоне толстых темных облаков. Ноги Елены дрожали, когда она заставила себя прокрасться поближе к зданию. Она знала эту церковь всю свою жизнь; она видела крест, нарисованный на этой стене тысячу раз. Но теперь девушка продвигалась к нему так, как будто это животное в клетке, которое могло освободиться и убить ее. Она прижала одну руку к каменной стене и пододвигала ее ближе и ближе к символу.
Когда ее широко расставленные пальцы коснулись креста, на глазах навернулись слезы и появился ком в горле. Она позволила руке скользить по нему, пока не коснулась гравюры. Тогда она прислонилась к стене и позволила себе заплакать.
«Я не зло, — думала она, — я сделала вещи, которые не должна была делать. Я слишком много думала о себе; я никогда не благодарила Мэтта, Бонни и Мередит за все, что они сделали для меня. Я должна была больше играть с Маргарет и лучше относиться к тете Джудит. Но я не являюсь злом. Я не проклята».
Сквозь пелену слез, она осмотрела здание. Мистер Ньюкасл говорил что-то о церкви. Эту ли церковь он имел в виду?
Она избегала фасада и центрального входа. Была еще боковая дверь, сделанная для хористов, и она бесшумно скользнула вверх по лестнице и посмотрела вниз из галереи.
Елена сразу увидела, почему улицы были настолько пусты. Казалось, как будто каждый житель Феллс-Черча присутствует здесь, все скамейки были заняты, и задняя часть церкви была полна стоящих людей. Уставившись на передние ряды, Елена поняла, что знала каждое лицо; это были старшеклассники, и соседи, и друзья тети Джудит. Тетя Джудит тоже была там, одетая в черное платье, которое она одевала на похороны родителей Елены.
«О Боже», — подумала Елена.
Ее пальцы вцепились в перила. До сих пор девушка была слишком занята, чтобы прислушаться, но тихая монотонность голоса преподобного Бетеа, внезапно превратилась в слова.
— …помянем эту особенную девочку, — сказал он и отошел.
Елена смотрела, что случится дальше с чувством нереальности происходящего, как будто она сидела в театре и смотрела пьесу. Она не участвовала в действиях, происходящих на сцене; она была лишь зрителем, но это была ее жизнь, которую она смотрела. Мистер Карсон, отец Сью Карсон, поднялся и говорил о ней. Карсон знал ее, с тех пор как она родилась, и он рассказывал о тех днях, когда она и Сью играли на переднем дворе летом. Он говорил о том, какой красивой и воспитанной она стала, превратившись в молодую девушку. Его голос стал хриплым, и он остановился и снял очки.
Поднялась Сью Карсон. Она и Елена не были близкими подругами с начальной школы, но они остались в хороших отношениях. Сью была одна из немногих девочек, которые остались на стороне Елены после того, как Стефана начали подозревать в убийстве мистера Таннера. Но теперь Сью плакала так, как будто потеряла сестру.
— Многие люди плохо отнеслись к Елене после Хэллоуина, — сказала она, вытерев глаза, и продолжила, — и я знаю, что это ранило ее. Но Елена была сильной. Она никогда не изменялась только для того, чтобы соответствовать тому, какой она должна быть, по мнению других людей. И я уважала ее за это, очень…, — голос Сью дрожал. — Когда выбирали королеву бала, я хотела, чтобы выбрали меня, но я знала — этого не будет, и это было нормально. Поскольку, если у Роберта Э. Ли должна была быть королева, то ей могла быть только Елена. И я думаю, что она всегда останется ей, именно такой мы ее и запомним. И я думаю, что в течение следующих лет девочки, которые будут идти по нашим стопам, будут помнить ее и думать о том, что она до конца была верна тому, что она считала правильным…
На этот раз Сью не смогла успокоиться, и преподобный помог ей опуститься на место.
Старшеклассницы, которые были самыми противными и злобными, плакали и держались за руки. Даже те, кто ненавидели ее, сейчас шмыгали носом. Вдруг она стала всем лучшим другом.
Даже мальчики плакали. Потрясенная, Елена прижалась ближе к перилам. Она не могла оторваться, даже не смотря на то, что это была самая ужасная вещь, которую она когда-либо видела.
Френсис Декатер встала, ее острые черты лица, казалось, еще больше заострились из-за выражения печали на нем.
— Она хорошо относилась ко мне, — сказала девочка сиплым голосом, — и позволяла мне завтракать с ней.
«Вздор, — думала Елена, — я только разговаривала с тобой однажды, потому что ты была полезна для сбора информации о Стефане».
То же самое происходило со всеми, кто стоял за кафедрой проповедника; никто не мог найти достаточно слов, чтобы превознести Елену.
— Я всегда восхищался ей…
— Она была образцом для подражания для меня…
— Одна из моих любимых учениц…
Когда Мередит поднялась, все тело Елены напряглось. Она не знала, что последует за этим. Но темноволосая девочка была одной из тех немногих людей в церкви, которые не плакали, хотя ее лицо было серьезным, а грустный взгляд, который напомнил Елене Онорию Фелл, когда она смотрела на ее могилу.
— Когда я думаю о Елене, я думаю о хороших временах, что мы провели вместе, — сказала она спокойно, привычно контролируя себя. — У Елены всегда были идеи, и она могла превратить самую скучную работу в веселье. Я никогда не говорила ей этого и я сожалею, что мне это уже не удастся сделать. Мне жаль, что я не смогу поговорить с ней еще раз, так чтобы только она знала. И если Елена слышит меня сейчас…, — Мередит обвела взглядом церковь и сделала глубокий вдох, очевидно, чтобы успокоиться, — если бы она могла слышать меня сейчас, я сказала бы ей, сколько значили для меня те хорошие времена, и как мне жаль, что их больше не будет. Как по четвергам вечером мы обычно сидели вместе в ее комнате, готовясь к обсуждению темы дебатов. Мне жаль, что мы не можем сделать это еще раз, как раньше. — Мередит еще раз глубоко вздохнула и покачала головой. — Но я знаю, что этого больше не будет, и это больно.