Ясень и яблоня, кн. 1: Ярость ночи
Шрифт:
Эрхина глянула на него с упреком: он портил обряд, он сбивал с толку ее саму, но она не могла сердиться. Этот человек, и видом, и поведением так непохожий на то, к чему она привыкла, сам казался таким огромным и достаточным, что мог быть соперником обряда, а не его рабом. Ее пронизывала дрожь, чувство неуверенности, беспокойства – и это на ее собственном троне! Как осуществляется слияние мужского и женского начал во вселенной, Эрхина знала прекрасно, но вот человеческой влюбленности ей было научиться негде. Любви вне храма она не знала и оттого не понимала природы собственного волнения. В этом Торвард оказался гораздо умудреннее.
– От него осталось в наследство три вещи: это щит, амулет-торсхаммер и кубок, – продолжал Торвард, теперь уже с намеренной важностью в голосе, но смотрел на нее, словно говорил: и дались тебе эти глупости! – Вот этот кубок.
Торвард сделал знак, и Сёльви вынул Кубок Кита, тот самый, что кюна Хёрдис подавала сыну при встрече. Эрхина слегка наклонилась со своего высокого сиденья, стараясь сохранять на лице невозмутимо-внимательное выражение. Уже сорок раз этот кубок привозили сюда из-за моря и показывали перед Троном Четырех Копий – именно он был свидетельством рода и права на власть.
– А вот амулет моего рода.
Торвард поднял руку, расстегнул маленькую золотую застежку на вороте рубахи, мелькнула полоска смуглой кожи на груди – он вынул из-под одежды торсхаммер на ремешке, но этому простому движению он каким-то неприметным образом сумел придать такой смысл, что Эрхина со смятением ощутила, что кровь приливает к ее щекам. Это уже слишком!
И вот тут она кое-что поняла. Ее волнение было вызвано влечением, а на человека, который его внушает, невозможно смотреть сверху вниз! С самого начала он перевернул весь обряд: гость прибыл сюда получить от нее священный дар, а вместо этого предлагал свой. Это дерзкое своеволие смущало и сердило Эрхину, выбивало у нее землю из-под ног, и она просто не знала, что ей об этом думать.
– Хотелось бы знать: кто были дети Торгъёрда конунга? – строгим, звенящим от волнения и гнева голосом спросила она, но ее негодующий взгляд встретился с веселым, блестящим взглядом темных глаз, ничуть не смущенных. А упрекнуть его вслух означало бы признать, что его неуместные поползновения достигают своей цели!
– Дети Торгъёрда были Тордьярв Сокрушитель, Тормунд Отважный и сестра их Гленхильд Белорукая…
Сорок поколений своих предков Торвард знал на память. Иначе нельзя: знание своего рода дает право требовать наследство. Перечисляя их, он все же отчасти устыдился перед предками своего легкомыслия и стал держаться строже. Эрхина вздохнула с облегчением: она никак не ждала таких сложностей от этой беседы, самой простой части обряда! Ничего из им сказанного для нее не являлось новостью, и это подкрепило ее уверенность – она опять чувствовала себя Богиней, милостивой и всеведающей.
Конечно, она не могла помнить наизусть всех конунгов, ведших свой род от восемнадцати сыновей Харабаны Старого. В те дни, пока фьялли ждали встречи с ней, она слушала предания о потомках Торгъёрда Принесенного Морем, и все это еще было свежо в ее памяти.
Но оставалось кое-что, чего не знали даже туальские певцы, хранившие в памяти все предания Морского Пути.
– Хотелось бы мне узнать: как кончил свой путь по земле твой отец, Торбранд сын Тородда? – задала она вопрос, когда имена тридцати девяти предков были названы.
Это означало, что пора переходить к главной цели этой встречи. Прежде чем новый конунг будет введен в храм, Богиня ушами своей верховной жрицы должна услышать, как окончил свой жизненный путь прежний. Каждый из наследников приезжал сюда с песней о смерти своего предшественника, а певцы-хранители Аблах-Брега запоминали ее и передавали дальше. Их жило здесь несколько десятков, и все вместе они составляли неповторимую, огромную, хранимую только в человеческой памяти летопись королевских родов Морского Пути и островов.
Для исполнения песни Торвард привез с собой Флитира, сына Альвора Светлобрового из усадьбы Горный Вереск, носившего прозвище Певец, потому что он обладал самым звучным и красивым голосом в Аскефьорде. Флитир, в свою очередь, привез с собой арфу: особую, только для самых торжественных случаев, уладской работы, украшенную узорами из золотой проволоки, врезанной в дерево. Песня, которую ему предстояло спеть, была совсем еще новой, и до того она звучала только два раза: в первый раз над курганом Торбранда конунга при погребении, второй раз – в гриднице Аскегорда, когда сам Торвард узнал, как погиб его отец. Складывали ее Эрнольв Одноглазый и один из слэттов, Скельвир Медвежий Дух, – очевидцы тех событий.
Флитиру поставили резную скамью возле очага, перед кипящим котлом, и он начал рассказывать, трогая пальцами струны арфы, словно проверяя, готовы ли они:
– Конунга звали Торбранд сын Тородда. Он много воевал на Квиттинге и принуждал квиттов платить ему дань. Другого конунга звали Хеймир, он правил в Слэттенланде. Сын его звался Хельги, и он сильно досадовал, что Торбранд конунг собирает с квиттов такую большую дань. Эйра, племянница Торбранда конунга, была с ним. Хельги с ней обручился, и они любили друг друга очень сильно.
После вступления Флитир тронул струны арфы и запел:
Битвы властитель, вождь Фьялленланда, Торбранд сидел, пируя с дружиной. Много побед одержал он в сражениях, дани взял много, сокровищ квиттингских. Гость появился в ночь полнолунья, в час, когда кубки богам посвящались. «Место найдите для гостя ночного» — так велел конунг дружине отважной. «Кто ты, о гость наш? — стал он расспрашивать. — Что привело тебя к нам, ты поведай». «Имя мне – Хельги, — было ответом. — Славного Хеймира сыном зовусь я. Путь свой недаром спешил совершить я. Дани немало собрал ты у квиттов. Право на это мечом подтверди-ка! Или отсюда ступай восвояси! В доме ты держишь юную деву, ликом прекрасней, чем солнце сиянье. В жены возьму я Эйру-провидицу, или нам миром с тобой не расстаться!» «Давно уж не слышал я смелого вызова, — конунг ответил на речь его дерзкую. — Много соперников в жизни встречал я. Отказа от битвы давать не случалось!» Выбрали конунги место сражения — там, где железные горы встречаются, там, где ручей устремляется в озеро, золотом блещут воды текучие. Вышли на битву могучие воины в час, когда Суль край небес озарила. Дева прекрасная в ярких нарядах и моря сиянье [6] служили закладом. Меч вынес Торбранд, Битвы Чудовище, Черный Дракон его было прозвание. Руны Победы в сталь были вплавлены, пал великан от клинка его острого. Горы дрожали при звуках сражения, волны озерные бились о берег. Черный Дракон пал из твердой десницы, срок его службы Торбранду кончился. «Славься ты, Один! И славьтесь, валькирии! Хельги за помощь отплатит вам жертвами! Квиттинг, отныне лишь мне ты подвластен! Моя ты, о Эйра, невеста желанная!» Слэтты ликуют на свадьбе у конунга, фьялли справляют пиры погребальные. Кубки и копья, и меч великаний в курган за собою берет повелитель. Курган возведен был на землях пустынных, на юго-восток от долины Турсдален. Ельник на склонах рыдает по мертвому, слезами ручьи тот курган омывают. Меч на коленях у конунга павшего дремлет до часа к живым возвращения. Ничто не сильнее, чем норны решение: выйдет однажды Дракон из могилы. Было предсказано Девой Небесною: меч тот достойный лишь в руки получит. Славьтесь, героев могучих деяния. Свидетелем Один, Что песня правдива.6
Сияние моря – кеннинг золота.
Торвард, уже знакомый с «Песней о Торбранде и Хельги», во время исполнения неприметно оглядывал лица слушателей. Было видно, что песня нравится, и Торвард мысленно еще раз поблагодарил Эрнольва Одноглазого, определявшего, что должно в нее войти, и слэттенландца Скельвира, умелого и прославленного скальда, который подбирал слова и складывал строчки.
– Ты привез нам драгоценный дар! – сказала Эрхина, когда последний отзвук струн затих под высокой кровлей. Она заговорила не сразу, и ее голос среди тишины общего молчания показался чудесным ответом на пение струн, голосом другой, волшебной арфы из Иного Мира. – Доблесть – лучшая жертва, которую смертный может принести богам, и дар твоего отца угоден небу. Великий Бог наш Альфёдр-Оллатир с честью встретил его в своем чертоге, и на тебя, его сына, пошлет свое благословение.
– Я горжусь моим отцом, – негромко и просто ответил Торвард. Это были не обрядовые, а его собственные слова, и оттого они прозвучали особенно убедительно. – Скорее я умру, чем опозорю его память.
– Обычай Богини требует доказательства, что все эти люди действительно были твоими предками и в жилах твоих течет кровь Харабаны Оллатира, – сказала Эрхина, и голос ее звенел от внутреннего волнения, придавая всему происходящему ощущение настоящей иномирности.
Наступил срок последнего на сегодня испытания, которому непременно подвергался всякий новый конунг.