Чтение онлайн

Всю ночь и весь следующий день шел военный совет. Атаманы заперлись в Кучумовом дворце, ели, не прерывая «думы», спали сидя, или не спали вовсе. Иногда для консультаций во дворец тащили кого-то из татар, тогда Айслу и прижившийся при Богдане Пешка поочередно приглашались для перевода. Пешка переводил с заиртышских, Айслу — с южных, степных наречий. Только Птица оставалась не при делах. «Конечно, — думала она, — когда говорят пушки, нам, Музам, приходится помалкивать». Айслу убегала, и Сирин в пустой комнате материлась от души: «Ja, natuerlich, das ist Schweinerei, mich zum Rat nicht laden!».

Итак, известно было вот что. В конце июня в Пермь из Казани приплыл тамошний казачий резидент. Он дежурил среди татар в одиночку, и то, что бросил пост, свидетельствовало о чрезвычайности событий. Таковым событием резидент-гонец посчитал стремительный проезд через Казань двух «благородных», сотни московских стрельцов и многих всяких прочих людей в штатском. Не успели пермские «члены казачества» обдумать эту весть, как с пристани доложили о подходе вереницы стругов. Дальнейшее наблюдение показало:

1. встречать караван выскочили сам воевода Перепелицын и епископ Вологодский-Великопермский;

2. выведено было все наличное войско;

3. все оделись, как на Пасху, и

4. даже на сером кардинале Биркине неуклюже болтался золотой православный крест.

Встреча затевалась по полной программе — с посещением собора, всеобщим молебном, обширной трапезой у епископа, пиром у воеводы, охотой и рыбалкой для бояр и командиров. Но получилось как-то подозрительно резко, зло, не по-русски. На берег прибывшие выходили без сановитости, стрельцы прыгали за борт на отмели, как при штурмовом десантировании, хлеб-соль Болховской принял небрежно, целоваться троекратно с Перепелицыным не стал. Назначенный царем «тобольский голова» Глухов вообще «строй нарушил», ломанул сквозь свиту, ухватил под локоть Биркина, поволок в сторонку для интимного разговора. Потом в Пермский собор отправились с епископом только походные попы да несколько мастеровых, а наместника государева Василия Перепелицына решительно увлекли мимо епископской трапезы на серьезное совещание. Даже не соизволили вздремнуть с дороги. «На том свете отоспимся!» — отрезал Болховской. Какие все-таки неприятные бывают эти московские начальники!

Сибирские наблюдатели опознали Ивана Кольца в свите Болховского. Он все время обретался в кольце стрелецком. «Пойман!» — правильно резюмировал казанский резидент. Ни Колябы, ни других узнаваемых ликов в толпе прибывших не было. Дум Болховского и Перепелицына узнать также не удалось, но уже к вечеру в московской эскадре обнаружились спешные приготовления. В струги тащили бочки и ящики, экипажи в город не отлучались — жгли костры на берегу. Еще несколько пермско-воеводских кораблей подплыли к общей стае, и местный стрелецкий отряд стал таскать туда свои пожитки. В довершение ужаса после вечерни в эти струги конвойные усадили десятерых ссыльных попов с попадьями и многочисленным потомством. Святые семейства стенали, бабы рвали на себе платки, дети испуганно жались друг к другу, отцы почерневшие крестились и клевали носами.

Было ясно, что караван уйдет вверх по Чусовой на рассвете, поэтому казачья чайка вылетела в ночь. В Чусовом тоже медлить не стали, сразу погнали на Кукуй. Перед казаками стояла дилемма: быстрее сообщить в Тобольск о московской рати вообще, или промедлить и разузнать подробности. Остановились на втором, тем более, что в пользу этого варианта имелось природное обстоятельство. Началось очень сухое лето, судоходность верховьев Серебрянки и Туры резко снизилась. Теперь до Кукуя вестовая чайка не протискивалась за три версты, скребла дном о камни. А уж тяжкий московский струг не дойдет до крепости верст на шесть-восемь. Так же и на Туре. Итого, с учетом ручной носки припасов, перетаскивания стругов и умелой «помощи» кукуйской можно было выиграть от трех дней до недели. Сели ждать гостей в крепости, а у верхотурской пристани две чайки стали наготове с людьми, и люди эти посменно присматривались к вершине условной горы. Отплыть им надлежало немедля с появлением оттуда сигнального дыма. А на горе пара казачков сидела в пещерке, наблюдая кукуйский частокол. Им велели палить костер при любом движении чужаков к Кукуйскому проходу. Таковое движение началось очень скоро.

Но сначала московская экспедиция показалась на «горизонте»: из-за дальнего поворота Серебрянки вытянулись мачты и выплыли сами струги, потом они скрылись в новой излучине, потом появились уже окончательно. Как и было задумано, струги стали цеплять дно в шести верстах от Кукуйского озерца. Несколько часов московские пытались отыскивать фарватер, щупали реку шестами выше по течению, наконец, убедились, что дальше водного ходу нет. Началась разгрузка стругов. Сначала высадили «пассажиров» и попытались тащить поднявшиеся суда бечевой. Стрельцы-тяглецы, чертыхаясь, полезли через бурьяны да кустарники, через коряги и павшие деревья. Так преодолели еще с версту. Тут дно уже обнажилось совершенно и показывало острые каменные зубы. Началась полная разгрузка, и от набережного склада в сторону Кукуя двинулся дозор. «Подмоги идут просить, голубчики», — поняли в крепости.

К вечеру дозор добрел до частокола. Хозяева — несколько инвалидов-доходяг встретили гостей с такой радостью, будто вовек живых «европейцев» не видали. Один кукуйский немец покалеченный даже пытался полный титул государя Московского наизусть прочитать, то вышла у него срамота и святотатство. Москвичи — стрелецкий сотник и стряпчий — прервали хлебосольные изъявления и потребовали тягловых коней и всех наличных людей для организации доставки грузов и волока судов.

— Каких людей, батюшка? — придурились инвалиды. Кукуйская полусотня вполне ходячих казаков и немецких поселенцев уже три дня, как отдыхала на закаменной стороне — в «зимнем охотничьем лагере». Эти люди имели полный боекомплект и тоже посматривали на «сигнальную» гору. В принципе, при жестком развитии событий, они могли в порошок растереть московский отряд каменными жерновами Кукуйского прохода. Соотношение сил 1:3 их не пугало, а даже ободряло.

Москвичи хотели хоть наличную инвалидную команду в строй поставить, но уже с порога двух толстяков хромоногих пришлось поддерживать под микитки. Они правдоподобно стонали, наваливались на «санитаров» шестипудовыми гирями, плоскостопо подворачивали нижние конечности. Пришлось бросить эту падаль. Инвалиды поползли обратно, картинно отклячивая зады, а московские, убедившись в отсутствии лошадей по куче костей «обглоданных зимой», убрались восвояси — впрягаться в общественные погрузо-разгрузочные работы.

Получилось удачно. Основной отряд день за днем колупался на Серебрянке, пешей вереницей перетаскивал в крепость вещи, а начальство обустраивалось в Кукуе. Вести переговоры Болховскому, Глухову и примкнувшему к ним Биркину в крепости было не с кем. Они пристрастно допросили инвалидов, узнали, что Тура тоже обмелела «верст на десять», проводника требовать не стали — понадеялись на помилованного и пожалованного царем Ивана Кольца и пару пермских татар от Перепелицына. К тому же у Биркина имелась собственноручная карта, составленная в Перми по рассказам странников и торговцев. На этой карте инвалиды радостно опознали «исток Туры» в Койвинской канавке — мелкой речке, стекающей с Камня в нескольких верстах от Кукуя, но текущей на запад — в Койву и обратно в Чусовую.

Через несколько дней один из Кукуйских старожилов по-тихому выскользнул из крепости и за ночь добрался до верхотурской стоянки. Было решено больше не ждать, а немедля ехать в Тобольск. Стало ясно, что Болховской со дня на день закончит переноску грузов, еще в несколько дней перетащит в Кукуй струги, а еще раньше вышлет-таки разведку и найдет Туру.

Можно было, конечно, перехватить московский отряд на волоке из Кукуя в Верхотурье, часть перещелкать с дальней дистанции, а ушедших по Туре перебить на отмелях, но к этому пока не было повода — вдруг, да они с миром идут? Может, Ермак их с нетерпением ждет?

Короче, не имелось «политической воли» у Кукуйского отряда на такой решительный и единственно верный шаг...

Теперь вот, сидели в Искере казанский «резидент» и пермский наблюдатель перед атаманами и разводили руками: то ли враг идет безжалостный, то ли друг единокровный. Все бы прояснилось из беседы с Кольцом, но она не случилась ни в Перми, ни в Казани, ни в Чусовом. Все время Кольцо был занят то работой, то беседой со своими неотвязными спутниками. На Кукуй он тоже явился позже всех, до последнего пребывал в охране склада на Серебряной. К его приходу речные гонцы уже улетели по Туре. Да и что мог Иван передать Ермолаю? Что тот пожалован «князем Сибирским»? Что везут ему в дар волшебный доспех богатырский? Что сам Кольцо не колесован, не порублен, не посажен на кол, не сварен, а награжден сукнами и деньгами? Таковыми вестями Иван только навредил бы обороноспособности новой сибирской родины. Единственная полезная, непосланная информация касалась Птицы, но ее посторонним людям не доверишь, будь они хоть тысячу раз твоими боевыми товарищами.