Чтение онлайн

Хуже было с казаками. Эти в церковь Тобольскую не захаживали, в глаза глядели прямо, без трепета. От увещеваний отговаривались срочными делами «на том берегу». Атаман Михайлов, когда жив был, прямо сдерзил Варсонофию. На просьбу удерживать «малых сих от пианства», Михайлов сплюнул в сугроб через зубную прореху и, нагло улыбаясь, заверил батюшку, что его сотня искони соблюдает заповедь равноапостольного Владимира Киевского.

— Каку-ую? — обмер поп.

— Главную! «Пити — веселие Руси!».

Снова сплюнул, хохотнул и убыл через левое плечо.

Пришлось Глухову учинять розыск винных запасов, опечатывать или изымать бражные излишки. Казалось, ситуация под контролем. Но вечером крестовоздвиженского дня, когда стихла истерия вокруг михайловского убийства, и казаки ради бдительности крепче прочих соблюдали трезвость, змий подколодный явился с другой стороны Иртыша, а не колоды.

Невинные сани куньяков — родичей охотника Пешки, при вскрытии у вечернего костра оказались полны бочкотарой, плотно затоваренной игристой жидкостью сточного цвета. Пробки с трудом удерживали в бочках внутреннее давление и едва дождались первого удара в шаманский бубен. Тут и началось!

Поганые фольклорные танцы быстро превратились в беспредельный экстаз. Местные, а за ними и служивые люди завертелись вокруг костров, совершенно пренебрегая приличиями святого дня, требованиями великого поста, канонами классического балета и сольфеджио. Они просто выли и визжали без памяти. Если бы брага не струилась из бочек вселенским потопом, то люди, пожалуй, не стали бы превращать народный танец в порнографический стриптиз. А так, они и мороза вечернего не убоялись.

А ведь градусов 10 — 15 ниже нуля было-таки! Кое-кого из танцоров пришлось утром с реки ломами поднимать. Одну пару обнаженную так и не удалось расчленить. Уложили в скорбные сани, как смерзшуюся рыбу.

Глухов зарядил следствие: откуда куньяки брагу добыли? Куньяки сказались полными идиотами. Они охотно унижали свое национальное достоинство, клялись в нелюбознательности, невежестве, отсутствии элементарных понятий в органической химии и кулинарии.

Стали пугать куньяков Христом-богом. Куньяки испугались, сделали круглые глаза, пытались креститься. Это у них выходило забавно, особенно у куньячек. Траектория крестного знамения начиналась с указания двумя перстами не в лоб, а в рот, затем соблазнительная рука падала вниз, пролетала рекомендуемую поджелудочную область, миновала пупок и останавливалась только в том месте, где грешное тело теряет свою целостность и раздваивается. После нескольких движений, не предусмотренных Константинопольским Номоканоном, рука вновь взлетала и посещала груди набожной дамы. При этом двуперстие сменялось указательным одноперстием. Указание на соски у разных особей следовало в различном порядке — то «право-лево», то «лево-право». В продолжение всей церемонии куньячка напряженно стояла с расставленными ногами и открытым ртом. В целом зрелище выходило столь соблазнительным, что Варсонофий не в силах был исправлять отклонения в технике дочерей сибирских.

Приходилось отступать и соглашаться, что брагу сатанинскую сами куньяки сытить не умеют, а получают ее контрабандой с юга. По сотне белок за бочку. После весенней линьки охота возобновилась, и пьяные оргии последовали в самое Светлое Воскресение, ради «уверения Фомы» и на Троицу. Правда, теперь погода была теплая, и замерзших не случилось. А если кто и утонул при купании в пьяном виде, то это не выглядело особенно безобразно: река смыла грех безбожный.

Итак, все стрелки сходились на ишимских кочевниках левокопытного мирзы Карачи. А что? Могли южные скотогоны у бухарских соседей рецепты восточных сладостей поиметь? Могли.

Вот так, в результате следствия, на фоне поповских воплей о вреде пьянства сложилась удобная ситуация для продолжения охоты на казачьих атаманов.

Болховской и Биркин вызвали Ивана Кольца и чисто по-дружески попросили его сгонять вверх по Ишиму, посмотреть на бражные дела Карачи, да заодно, — тут глаза Биркина затуманились скорбью, — и разведку провести: кто по весне лишил жизни наших боевых товарищей — Михайлова и прочих?

Нельзя сказать, чтобы Кольцо купился на биркинские штучки, но почему было не поехать? Река текла спокойно, ветер дул северо-западный, попутный. На веслах мозолиться не придется, а назад — по течению сплывем. Посылка не смущала Ивана. На душе у него в последнее время поскрипывало. Больше нечего было хотеть. На любую потребу имелось полное удовольствие. А вселенских, честолюбивых, властных желаний давно уж не оставалось у Кольца.

В конце июля Иван Кольцо с дружиной в двадцать казаков отплыл из Искера вверх по Ишиму и в три дня добрался до становища мирзы Карачи.

Карача как узнал, что лицензию на скотоводство и таможенный рэкет у него отбирать не будут, стал таким веселым и добрым, что сразу полез лобызаться и поволок Ивана «бузить».

— Как бузить? С бабами, что-ли?

— Увидищь, увидищь! — шипел Карача.

Вечер потянулся медленный, веселый, дружелюбный. «Буза» оказалась искомой брагой, рецепт ее Карача божился написать Ивану утром. Саму бузу дегустировали без ограничений, поэтому Иван не заметил натяжки: чтобы Копыто умело писать? Сомнительно! Просмотрел Иван и хромого татарина, который при погрузке в Искере под ногами путался, а вот, гляди-ка! — здесь вытанцовывает. Как он сюда успел? Верхом, что ли?

Но бдительность не встала более, вместо нее другие встали, потому что к бузе и правда бабы прилагались. Татарки, поначалу одетые, вышли в круг, стали двигаться медленно-медленно, то перемещаясь по часовой стрелке вокруг гостей, то замирая в экстазном напряжении.

Когда спать легли? Кто с кем? По часовой ли стрелке баб переменяли? Не запомнил Иван. Потому что главный запоминательный инструмент — голова буйная — к утру у него куда-то затерялась. Ее Карача припрятал в мешок и зарыл в углу юрты для отчетности.

Пока женское население становища отсыпалось после трудов тяжких, мужское занялось обустройством братской могилы на двадцать посадочных мест. Ишимские татары тяготели к магометанству соседскому и норовили хоронить покойников сидя. Тем более, — таких дорогих гостей. Хромой татарин ускакал в Искер доложить, что миссия выполнена: секрет массовой жидкости раскрыт, и другие дела сделаны успешно.

Пока отряд Ивана кончался в объятиях зеленого змия, драма казачьего полка разыгрывалась еще в двух местах — на озере Большой Уват и в верховьях Иртыша.

После отплытия Кольца в Искере объявили весть, что старый Кучум, бродивший в верховьях Иртыша, вдруг «собрал войско, стал заставою и не пропускает в Сибирское царство бухарских купцов». Хочет подорвать внешнюю торговлю новой власти, желает сам покупать и сам продавать. Болховскому даже не пришлось приказывать, Ермак поднялся с 50 казаками, поплыл на лодках вверх по Иртышу.

И сразу стрелецкий отряд рванул из Тобольска на восток, к устью Ишима, а татарское войско, набранное в Ишимской степи пошло с юга. Стрелы этих передвижений сошлись у озера Большой Уват. Здесь еще с весны татарскими лазутчиками был найден и досконально изучен «казачий табор». Станичного шила утаить в Уватском мешке в любом случае не получилось бы. Казаки «засадного полка» наезжали в Искер за разными надобностями, их видели, считали, выслеживали. У Биркина составилась точная рекогносцировка.

Озеро Большой Уват имеет форму огурца, вытянутого по оси «восток-запад» на 25 километров. Толщина «огурца» — 10 километров. Лежит почтенный овощ в углу при слиянии Иртыша и Ишима — километрах в 30 от того и другого. Хвост «огурца» — Уватская протока — тянется на восток и впадает в Ишим недалеко от устья. Эта водная крепость в непроходимой болотистой местности по замыслу Пана была идеальной точкой для казачьих дел: засад, схронов, корабельных и санных маневров. Мерещилась Пану волжская тактика, вспоминалось родное самарское кольцо. Однако то, что на Волге было преимуществом — внезапность и численный перевес, здесь обнаружилось с противной стороны. Давайте представим, что на кольце у речных путешественников было бы не пять грузовых корыт, а сорок боевых шестипушечных стругов? И зашли бы они сверху и снизу одновременно, а еще морская пехота перехватила бы горло полуострова, высадилась в устье Самары, в правобережных протоках? Что стало бы с Кольцом и его бизнесом? Большая бульба.