Чтение онлайн

В Спарте существовал оптимальный баланс между количеством элиты и ее качеством. Там не было демографических взрывов, количество спартанских семей в период рассвета всегда было примерно одинаковым и составляло около 6 тысяч. Все они были абсолютно равны и представители любых семей могли вступать в брак между собой. Евгеники ХХ века постоянно наталкиваются на проблему уменьшения количества элитных экземпляров и быстрого умножения низов сомнительного качества. Спартанцы, судя по дошедшим до нас сведениям, имели дело с той же проблемой в другом аспекте: много жизней, если не в абсолютном, то в относительном количестве, отбирали войны, а Спарта воевала практически непрерывно и от полного самоистребления ее спасал только высочайший профессионализм армии всегда имевшей минимальные потери. В битве при Левктрах, в июле 371 г., спартанцы понесли самые высокие потери в своей истории — 2000 убитых. И гегемония Спарты закончилась навсегда.

Сколько реально просуществовала "спартанская консерва" с той поры как стала государством? Знаменитый греческий историк и аристократ Ксенофонт, живший IV–V веке до н. э. и служивший в спартанском войске военачальника Фимбриона, недвусмысленно констатировал, что спартанцы уже не подчиняются ни законам бога, ни законам Ликурга. (Xen., "Reip. Lac.," XIV. 7.) К тому же выводу можно прийти и анализируя работу Платона «Государство» (написана после Пелопонесской войны). Аристотель, в «Политике», говорит о полной дегенерации, подчеркивая что "Арес несет ярмо Афродиты" (Примерно то же происходит и сейчас). Спарта была «опытным» государством, хотя бы потому, что ее элита никогда преднамеренно не уничтожалась, и вполне очевидно что там находились лидеры которые не просто видели стремительное падение, но и пытались его остановить. Таким был Агис III. Он сел на престол в 338 году, когда в Македонии уже взошла звезда Филиппа — гениального отца Александра Великого, — в кратчайшие сроки подчинившего себе всю Элладу, и установившего в ней прочный мир, положив конец внутригреческим медусобойчикам, подрывавшим последние силы государства.

Деградация любого эволюционирующего общества всегда идет сверху. Но и понимание факта деградации тоже приходит вначале именно к правящей элите. Другое дело, что каждая из элит ведет себя по-разному. В Спарте, в отличии от Афин, нашлись люди которые увидели пропасть отделявшую заплывшую жиром и лишенную всякого динамизма страну, от той железно спаянной Спарты, которая была еще какие-то двести лет назад. Реакция спартанских вождей была сродни реакции больного, еще полного сил, но уже реально осознающего свою обреченность, когда, как казалось бы, жизнь только начинается. Подобные больные всегда склонны к импровизациям имеющим одну бессознательную цель — обретение силы. Вот только откуда взять источник такой силы?

Агис III безуспешно пытался восстановить старую Лакедемонскую дисциплину, дисциплину, которая давно стала собственной тенью. У спартанцев уже не было прежней мотивации к поддержанию чистоты. Со времени когда они пришли на Пелопоннес и осели небольшой прослойкой среди значительно превосходящего массива местного автохтонного населения прошло уже 900 лет. Все эти годы в Спарте было спокойно. Не было раздражающего фактора. Спартанцы не видели темную сторону, а потому начали пренебрегать и светлой. Они не верили в богов в том смысле, в каком понимают веру последователи современных религий. Они верили в свою силу, в свою организацию, в конечном счете они верили в самих себя, что есть верный признак людей второго поколения. Но при этом исключительно боялись богов и были наверное единственным из греческих племен позволявших себе откладывать выход на войну если его дата не имеет той или иной "божественной привязки". А по-настоящему богобоязненное общество, это общество в котором есть изъян.

Дело Агиса III продолжил Клеомен, но ему мешали непрерывные войны в которые Спарта, движимая жаждой обогащения, просто не могла не вмешаться. Это, кстати, одна из неотъемлемых черт амбициозных государств находящихся накануне падения — стремление ввязаться в любую войну. В наше время мы имеем аналогичный пример: внешнеполитическая доктрина США предполагает, что в любом военном конфликте, вне зависимости от масштабов и места дислокации, Америка автоматически оказывается вовлеченной в него. У государства с имперскими амбициями другого образа поведения быть просто не может.

Самую радикальную попытку предпринял Агис IV, правда в то время когда уже ничего нельзя было изменить. Сколько раз повторялось подобное в истории белых государств! И ни разу падение не было остановлено. Ни разу! Вот оно, предопределение в чистейшем виде. Белые не имеют право на серьезную ошибку. Как и все подобные ему люди, правил Агис недолго — три года. Он выдвинул целую программу модернизации спартанского общества, призванную открыть у него второе дыхание, главными пунктами которой были опять-таки меры по увеличению количества и качества спартанцев, ибо уже тогда их число неуклонно уменьшалось, а евгенические мероприятия не проводились по-видимому со времен Ксенофонта (а если и проводились, то в неадекватном объеме). Сколько было дегенератов в Спарте, где все приходились друг другу родственниками, пусть и относительно дальними, не ясно, но наверное много, иначе Агис не предложил бы разбавить спартанскую кровь периэками, введя их в ранг граждан. Через 500 лет то же проделает Каракалла, дав всем свободным подданным империи римское гражданство. Биологически подобная мера была оправдана, хотя окончательно выветрила римский дух буквально в считанные годы, что видно хотя бы из того что за 241 год царского периода сменилось всего 7 царей, теперь же, редко кто из императоров просидит больше пяти лет. Можно также заметить, что олигархия, выглядевшая к тому времени лишь стадом тупых скотов и снобов погрязших в роскоши и разврате, противилась столь революционным проектам, которые хоть и вяло, но все же начали воплощаться. К несчастью, Спарта была втянута в 241 году в войну на стороне Ахейского союза против Македонии, а по возвращении с войны Агису было предъявлено обвинение в "попытке установить тиранию", после чего он был ликвидирован. Вместе в ним были ликвидированы последние призрачные попытки возродить хоть в каком-то виде былое могущество Спарты. Уже по прошествии нескольких десятков лет она потеряет Мессению и превратится во второстепенный полис. В 146 году, без всякой борьбы, перейдет под контроль Рима.

Закат Спарты, как и всей Эллады, был быстрым, но прошел без криков и кровавых сцен. Наверное так и должны умирать сильные. Уходя Спарта не породила никаких чудовищ, что характерно для разрушающихся империй. Впрочем, предпринимались и другие попытки гальванизации трупа.

Спарта не стала государством высшего типа — империей — ибо в ней отсутствовал интеллектуальный приоритет. По той же причине Спарта не оставила после себя никакого следа. Даже в военном деле, которое и было единственным призванием спартанцев, они не изобрели ничего нового, ни в тактике боя, ни в вооружении. С чем они пришли в Лаконику с тем и канули в историческое небытие.

Любое по-настоящему целостное белое государство можно уподобить солнцу, которое пройдя через высшую точку неизбежно клонится к закату. Высшей точкой Спарты, как и Афин, были Греко-Персидские войны, — одна из важнейших битв за Запад которую белые выиграли. И если мы говорим что воспитаны на греко-римской культуре, то нужно постоянно отдавать себе отчет в том, что ее могло бы и не быть.

Высшей точкой Римского блеска был год падения Карфагена. На его фоне падение Эллады никак не выделялось. В этот год Рим стал Империей, пусть не по форме правления, а по духу. Пройдет чуть больше века и им уже будут править первые императоры. Рим, начав свой рассвет царями, из которых каждый был если и не гениален, то вне всякого сомнения обладал незаурядными талантами, заканчивал императорами, правление лишь нескольких из которых имело хоть какой-то исторический смысл. Рим пожирал все земли до которых могли дойти его легионы, становясь мировой державой, точнее — первой сверххдержавой, но и подготавливая падение, которое, для соблюдения симметрии, должно было завершиться мировой катастрофой. Силой Рим победить было нельзя, вот почему апологетам тогдашней римской государственности была вполне имманентна мысль о его грядущем вечном существовании. Они, несмотря на все достоинства, не обладали знаниями исторических примеров, ибо таковых просто не было. Они прекрасно отдавали себе отчет в том, что их государственное устройство — самое лучше какое вообще можно вообразить, а потому им ничто не может реально угрожать. Римляне, как и спартанцы, более всего верили в самих себя, что продлится еще недолго, а общее внутреннее ослабление естественной государственной мощи породит первобытный культ императоров, на счет которого Шпенглер высказывался следующим образом:

"Культ императоров есть последнее религиозное создание античных народов, поскольку они еще не были сломлены в своих инстинктах восточными элементами. Нужно признать полную серьезность этого богочувствования. То обстоятельство что римские массы считали за нечто весьма действительное происхождение от Венеры Юлия Цезаря, глубокого скептика, имело решающее влияние на историю правления Юлиево-Клавдиевого дома. Культ гения Августа со строго установленными жертвоприношениями, в то время как сам глава государства вел в стенах Рима жизнь мало отличающуюся от жизни выдающегося частного лица, становится понятным только из мирочувствования аполлоновской души /…/ Здесь сталкиваются инстинкт и интеллект, вера и знание, притом в политической маскировке, как демократия и аристократия. Два вечного воплощения античного бытия, Афины и Спарта, тирания и олигархия, плебс и сенат, Цезарь и Помпей, принципат и республика, последний раз противостоят друг другу в культе "Divus Julius" и возникшем в качестве оппозиции к последнему в намеченном уже Луканом в «Фарсалии» культе родовитого республиканца Катона. Вся кровавая история ранней эпохи императоров находит здесь свое объяснение".

Врач здесь сказал бы: "как у вас все запущено…"

Падение Рима прошло по ставшей впоследствии классической схеме: деинтеллектуализация, утрата красоты, утрата силы, окончательное фактическое разрушения государства. Рим, покорив в одном году не только Карфаген, но и Элладу, начал отсчет своего падения, а по прошествии сотни лет продолжая утрачивать внутреннюю силу автоматически столкнулся с угрозой упасть перед юродством, которое всегда подтачивает силу, красоту и интеллект одновременно. Другое дело, что никто тогда не представлял каким оно будет. Уже почти стерлись из памяти воспоминания о походе Ганнибала в Италию, поход галлов и вовсе выглядел легендой, от него осталась только поговорка насчет гусей которые спасли Рим, а ничего более страшного Рим и не переживал. Время двигалось в сознании римлян, да и вообще всех древних, значительно медленнее чем сейчас, так как медленнее был сам темп жизни, что объяснялась отсутствием экономики работающей на прибыль. Люди населявшие Грецию и Рим, включая и рабов, имели массу свободного времени, а это важнейшее условие для ощущения его хода. Шпенглер по этому поводу отмечал что"…тогда еще каждый день и час переживали как таковой. Это можно сказать про каждого эллина или римлянина, про города и нацию, про целую культуру. Силой и кровью напоенные праздники, дворцовые оргии и цирковые игры при Hероне и Калигуле, которые только и описывает Тацит, этот настоящий римлянин, в то же время не обращающий никакого внимания на жизнь обширных стран империи, — вот последнее роскошное выражение этого отождествляющего тело и настоящую минуту мироощущения. Индийцы у которых нирвана выражалась также полным отсутствием счисления времени, тоже не имели часов и, следовательно, не имели никакой истории, никаких жизненных воспоминаний, никакой заботы. /…/ Мы с точностью знаем даты рождения и смерти почти всех великих людей начиная с эпохи Данте. Это нам представляется само собой понятным. Но в эпоху рассвета античной цивилизации, во времена Аристотеля, не могли с точностью сказать, существовал ли вообще Левкипп, современник Перикла, основавший не более как за столетие до этого атомистическую теорию. Этому бы соответствовало в нашем случае, если бы мы были не вполне уверены в существовании Джордано Бруно, а Ренессанс уже совсем отходил бы в область преданий".

В процитированном отрывке весьма точно расставлены акценты. Действительно, греки времен Аристотеля весьма туманно представляли времена Перикла и Левкиппа, отделенные от них двумя-тремя сотнями лет. Это понятно, сильные весьма слабо ощущают время, а многие из них, подобно детям, не ощущают его вообще. Греки VI–V века до р.х. как раз и были молодыми и сильными, в отличии от зрелого возраста времен Аристотеля. Темп развития Рима был несравненно выше греческого, что, впрочем, весьма слабо сказалось на временном ощущении римлян. И подобно тому как детям и молодым кажется что они будут жить вечно и с годами становиться все более и более крепкими, римлянам, в лице его передовых слоев, виделось, что империя простоит вечно. Следует отметить, что когда умственный слой, прежде всего писатели и историки, обосновывают грядущее вечное стояние той или иной империи, знайте: дни этой империи сочтены. Для отдельного человека такое представление нормально, для Империи — фатально. Во всех без исключения империях, гнилостные процессы развивались тогда, когда они, на первый взгляд, достигали невообразимых высот развития. И Рим здесь был первым. Впрочем, еще с основания тогдашние аналитики определили ему срок в 1000 лет. Интересно, что примерно столько он и выполнял возложенные на него функции, что наталкивает нас на мысль, что этруски, интеллектуально преобладавшие в Риме первых веков его существования, знали вещи которые были обоснованы только в XX веке. Т. е. они знали что время жизни этноса 1000–1200 лет. Попытки объяснить число 1000 любовью к круглым цифрам несостоятельна, по крайней мере в отношении древних, они-то точно не питали склонности к десятичной системе.