Язычники
Шрифт:
Его ногти впиваются в мою плоть, и сдавленный крик застревает у меня в горле, когда он тянет меня за лодыжку, увлекая за собой. Из-за чего спиной тяжелым стуком падаю на землю, и я вскрикиваю, мое тело слишком устало, чтобы сопротивляться ему.
— НЕЕЕЕТ, — хнычу я, отчаянно пытаясь освободиться, зная, что после того дерьма, которое он только что вынес от рук своего отца, больше никаких игр не будет. Он говорит серьезно, и на этот раз он не будет валять дурака. Гоняться за мной по замку и слушать страх в моем голосе, когда я плакала, хныкала и визжала, было просто его разминкой. Прострелить шины моей машины — это была предварительная игра, но теперь он готов к главному событию, и я знаю, что он не остановится, пока от моего сердца не останется лишь шрам и дымящееся месиво у его ног.
Роман тащит меня ко входу в пещеру, моя спина царапается о твердый, неровный камень, когда большой волк идет рядом с Романом, даже не взглянув в мою сторону. Он знает своего хозяина и будет верен ему до конца своих дней.
У меня начинается головокружение, резкие движения оказываются непосильными для моего измученного тела.
— Остановись, — кричу я, хватаясь за лодыжку, другой ногой ударяя его по запястью и надеясь, что при каком-нибудь повороте судьбы я смогу освободиться, но даже если бы я это сделала, куда бы я пошла? Роман ДеАнджелис — гребаный зверь. Он выследит меня за считанные секунды, его здоровенный волк найдет меня по запаху, как сочный стейк с его именем. — Отпусти меня.
Каждое слово, с трудом вырывающееся из моего горла, похоже на стон поражения. Я могу плакать и бороться до тех пор, пока мой мир не почернеет, но мы оба знаем, что здесь есть только один конец игры. Все это время, вся боль, страх и ужас, все это только вело к этому, но я не удивлена. Несмотря на их дикие обещания не причинять мне вреда, я всегда знала, что мое время в этом мире ограничено.
Прутья, камни и низкие ветки царапают мою кожу, а голова продолжает кружиться, ударяясь о каждый камень на своем пути. Я пытаюсь схватиться за живот, кровь все еще сочится из меня болезненными волнами, но я больше не могу этого делать. Надвигается темнота, и я в ужасе от того, что произойдет, когда солнце решит снова засиять.
— Пожалуйста, — всхлипываю я, слезы текут по моему окровавленному лицу, когда я пяткой упираюсь в его руку, отчаянно пытаясь убрать ее со своей вывихнутой лодыжки. — Я этого не делала. Это была не я.
Я повторяю эти слова снова и снова, надеясь, что он хотя бы раз остановится и услышит меня, но это бесполезно. Он не из тех, кто меняет свое мнение. Он доводит дело до конца, каким бы хреновым оно ни было. Он гребаный псих насквозь. Чертов язычник, у которого встает перед смертью.
Черт возьми. Почему меня должна была похитить кучка долбанутых братьев с проблемами с отцом?
— Роман, — кричу я, требуя его внимания, но не получаю ничего, кроме его спины. — РОМАН. УСЛЫШЬ МЕНЯ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ. Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛА. ОТПУСТИ МЕНЯ.
Разочарованный рык вырывается из его груди, и в тот же момент он отпускает мою лодыжку, с громким стуком опуская вес моего тела на твердую землю. Он поворачивается ко мне, его высокая, широкая фигура нависает надо мной, как злобный преследователь, приближающийся к своей последней одержимости. Волк останавливается, оборачиваясь, чтобы посмотреть на мое неизбежное падение, в его угольно- черных глазах нет даже намека на раскаяние.
Пятками я впиваюсь в землю, цепляясь за упавшую ветку, и я использую ее, чтобы оттолкнуться, руки дрожат по мере того, как он приближается.
— Я слышу тебя, — говорит он мне, его глубокий тон низкий и наполненный смертельным ядом, звук, от которого у меня по спине пробегают мурашки. Его голова наклоняется в сторону, этот злобный шрам заставляет меня попытаться убежать. — Единственная проблема в том, что ты была там одна. Пистолет был в твоих руках. Вина лежит на твоих плечах, и теперь мой брат мертв.
Я ошеломлена, его слова проникают прямо в мою разбитую душу.
— Нет, — требую я, снова упираясь пятками, увеличивая расстояние, между нами, пока мои слова с трудом преодолевают комок, застрявший у меня в горле. — Нет. Я отказываюсь в это верить. Ты лжешь. Он не мертв. Этого не может быть.
— Итак, расскажи мне, — говорит он, подходя ко мне и присаживаясь на корточки, снова кладя руку мне на лодыжку и притягивая меня обратно к себе. — Как ты думаешь, что я сделаю с девушкой, которая отняла жизнь у моего брата?
У меня болит грудь, сердце бешено колотится, когда истинная тяжесть ситуации ложится на мои плечи.
Маркус мертв.
Ушел. Эта гребаная психованная сука в капюшоне забрала его у меня, и у меня никогда не будет шанса все исправить, никогда не будет шанса наблюдать, как кровь отливает от ее тела, когда я забираю ее жалкую жизнь. Маркус был сладостью в этом мрачном мире, солнцем в этой надвигающейся тьме. Он был ебанутым на голову, он был законченным психом, у которого был стояк на цепи, наркотики и тугую киску. И хотя он заставил меня пройти через ад, он также открыл мне глаза на образ жизни, в котором я и не подозревала, что нуждаюсь. Он мог бы что-то значить для меня, мог бы быть чем-то большим, если бы я ему позволила, а теперь его нет.
Леви и Роман собираются… Черт возьми, я даже думать об этом не могу.
Я не просто девушка, которая, по их мнению, стреляла в него,
Рыдания вырываются из моей груди, когда глаза Романа темнеют и сужаются до раздраженных щелочек. Он наклоняется ко мне, его пальцы прижимаются к зияющей ране у меня на животе.
— Помолись, императрица, — выплевывает он, его тон насмешливый и полный злых тайн, когда я кричу, боль слишком велика, чтобы ее выносить. Его губы
Горячая, обжигающая боль пронзает меня, когда пара рук проникает глубоко в мой живот. Я открываю глаза, и громкий, испуганный вздох срывается с моих губ. Ослепляющий белый свет затуманивает зрение, когда моя грудь приподнимается над жесткой поверхностью, отчаянно пытаясь облегчить проливной жар. Сильные руки обхватывают меня за плечи, заставляя опуститься обратно с непреодолимой силой, и когда руки погружаются глубже, ощупывая мое тело, я кричу изо всех сил.
Звезды танцуют в моих глазах. Я никогда не знала, что такая боль вообще возможна.
Мое сердце тяжело колотится в груди, и я слышу его в ушах, оно бьется в нечеловеческом темпе, говоря мне, что оно вот-вот остановится. Я пытаюсь дышать сквозь него, зажмурив глаза, но это слишком. Я не могу с этим справиться.
— ОСТАНОВИСЬ, — кричу я, мои руки хватаются за что-то бархатистое, но упругое и сильное. — СДЕЛАЙ ТАК, ЧТОБЫ ЭТО ПРЕКРАТИЛОСЬ.
Что-то острое впивается в меня, разрывая мою плоть. Я борюсь с давлением на плечи, отчаянно пытаясь убежать от того, что, черт возьми, вызывает эту агонию. Вот оно. Должно быть, именно так ощущается смерть. Должно быть, это моя версия ада.