Чтение онлайн

Проблема «Язык и человек» всегда была в центре внимания наук о человеке и выделяется своим многоаспектным характером, будучи предметом изучения разных наук и научных подходов, поскольку человеческий язык – сложное социально-психическое явление. Так, эта проблема исследуется в физиологии, нейрофизиологии, психологии, антропологии, логике и др. Каждая наука имеет свой аспект изучения данной проблемы, но в большинстве случаев понимает под языком не систему языка, а речь в процессах ее порождения и понимания. Языкознание уже с момента своего зарождения искало свои аспекты изучения проблемы «Язык и человек». В античное время, когда в языкознании преобладал философский подход к языку, такими аспектами были: вопросы о происхождении языка и языковых знаков («по природе» или «по установлению»), связь языка и мышления, отношение языковых значений с реальной действительностью и др. Только под влиянием идей В. Гумбольдта язык стал изучаться как феномен человеческой психики, культуры народа и деятельности человека. Во всех аспектах лингвистического изучения проблемы «Язык и человек» прослеживается одна общая тенденция – попытка объяснить языковую систему и ее избирательное употребление в коммуникации путем поиска детерминирующих факторов. Особенно это характерно для языкознания XIX и XX вв. Поэтому можно утверждать, что проблема «Язык и человек» как лингвистическая проблема заключается в изучении мотивированности (детерминируемости) языковой системы и ее употребления в речи.

В языкознании уже накопился опыт объяснения языковых явлений, который был предметом критического анализа и осмысления. И все же можно констатировать, что языковеды больше «разрушали» в этом отношении, чем «созидали», и меньше предлагали альтернативных решений. Сдерживали развитие объяснительного аспекта в языкознании и теоретические установки влиятельных лингвистических школ, считавших, вслед за Ф. де Соссюром, что «единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя» [Соссюр 1977: 269]. Как абсолютно понятое, это положение Ф. де Соссюра приводило лингвистов (сознательно или бессознательно) к укреплению и развитию прежде всего описательного аспекта в языкознании и к «отчуждению» его от других наук, изучающих человека и общество, ибо язык – это не тот феномен, который можно объяснить и понять исходя лишь из данных самого языкознания, с чисто лингвистических позиций. .

Однако положение дел с объяснительным аспектом в науке о языке стало резко изменяться примерно с 50—60.-х гг. XX века, когда начало развиваться антропологическое в широком смысле слова направление в языкознании. Способствовало также укреплению объяснительного аспекта в языкознании и появление в 60-х гг. XX века теории языковых универсалий, которые стали предметом интерпретации с выходом за пределы языковой системы в область антропологических и информационно-коммуникативных факторов. Следует отметить и появившуюся в это время тенденцию к более глубокому изучению так называемого звукосимволизма, снявшему с этой проблемы оценку ненаучности, особенно в связи с теорией происхождения языка. Большим стимулом к изучению детерминированности языковой системы и ее употребления стало возникновение в 50—60-х гг. XX века качественно нового этапа в развитии психологического и нейропсихологического направления в языкознании, когда появились психолингвистика и нейролингвистика. Существенным для решения проблемы детерминированности языковой системы и ее употребления являются данные кибернетики, теории информации и связи. Наконец, в самом языкознании и вообще в гуманитарных науках в последние десятилетия произошли крупные изменения в самих принципах изучения соответствующих проблем, а именно в них уделяется большое внимание человеческому фактору как объясняющему научному принципу. Мы имеем в виду прежде всего лингвистические концепции, развивающие антропоцентрический принцип в исследовании языка (например, таковы работы Э. Бенвениста, К. Бюлера, Г. Гийома, Ю.С.Степанова и др.,о чем см. ниже).

Все сказанное свидетельствует о том, что в современном языкознании появились новые возможности для дальнейшего развития объяснительного аспекта науки о языке. Но это не значит, что использование данных других наук о человеке лишает языкознание своей самостоятельности. Напротив, это использование поднимает языкознание на новый уровень развития: оно перестает быть чисто гуманитарной наукой, превращаясь в специфическую науку, объединяющую в себе соответствующие гуманитарные и естественнонаучные данные и изучающую язык в единстве с биосоциальной сущностью человека.

Связь проблемы «Язык и человек» с объяснительным аспектом языкознания очевидна. Ведь язык создан человеком (а не каким-либо демиургом) в ходе длительной его социальной эволюции и развитая коммуникации, потребности которой привели к образованию языка. Именно потребности коммуникации стали исторической основой для появления и развития языка как социального продукта. Как писал Ф.-де Соссюр, «язык одновременно и орудие и продукт речи [Соссюр 1977: 57]. Сам по себе язык не порождает речь, а является орудием (средством) порождения речи – ее психофизиологического механизма. Поэтому можно утверждать, что язык – это своеобразный антропологический артефакт системного характера, входящий в речевую систему человека и созданный человеческим сознанием путем усилий социальной общности и существующий в сознании индивидуумов (как знание). Когда говорят, что язык существует в речи как объективная реальность, то не учитывают того, что в речи объективно представлены только знаковые средства, которые производит человек по команде высшей нервной системы в соответствии с образами сознания, отражающими эти средства. Что касается информативной функции знаковых средств, то она как идеальное явление существует не в речи, а только в сознании индивидуумов и не может ни восприниматься, ни передаваться в буквальном смысле слова. «Когда говорят о передаче информации, – пишет М.И. Сетров (философ-биолог. – М.Ш.), – имеют в виду перемещение и действие сигнала, который, дескать, и «несет» информацию, В действительности в самом по себе сигнале нет никакой информации и вообще ничего, кроме запаса энергии» [Сетров 1978: 186], так как, «несмотря на то, что люди сейчас вооружены мощными техническими средствами и не менее мощными научными методами исследования, никто еще не видел эту загадочную информацию ни как субстанцию, ни как свойство» [Там же: 182]. В связи с этим уместно упомянуть замечание И.Ф. Вардуляотом, что языковой знак как «материально-идеальный кентавр – это нонсенс» [Вардуль 1977: 31].

На самом деле языковая информация не воспринимается получателем, а воссоздается в его сознании путем интерпретации знака, с которым у получателя ассоциируется соответствующая информация. Это уже хорошо осознавал В. Гумбольдт, писавший: «Люди понимают друг друга не потому, что передают собеседнику знаки предметов, и даже не потому, что взаимно настраивают друг друга на точное и полное воспроизведение идентичного понятия, а потому, что взаимно затрагивают друг в друге одно и то же звено чувственных представлений и начатков внутренних понятий, прикасаются к одним и тем же клавишам инструмента своего духа, благодаря чему у каждого вспыхивают в сознании соответствующие, но не тождественные смыслы [Гумбольдт 1984:166]. По поводу приведенного высказывания В. Гумбольдта С.Д. Кацнельсон отмечал: «Процесс понимания в этом изображении не есть спиритуалистический процесс переселения готовой мысли из одной головы в другую, а творческий процесс воссоздания мысли в связи со звуковыми текстами, получаемыми извне. Передаются только звуки, именно они «ударяют по клавишам» и приводят в движение весь «духовный инструмент»... Понимание есть деятельность ума по самостоятельной переработке воспринятых текстов, их расшифровке, взвешиванию и приведению в соответствие с ранее приобретенным опытом» [Кацнельсон 1972: 107]. Таким образом, прав был Ф. де Соссюр в своем, позже часто критикуемом, следующем определении языка: «язык... – есть явление по своей природе однородное: это система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знака в равной мере психичны» [Соссюр 1977: 53].

Исходя из сказанного становится понятным, что объяснить языковую систему можно лишь в аспекте проблемы «Язык и человек», обращаясь ко всем наукам о человеке и не теряя лингвистических ориентиров, т.е. помня, что человек по отношению к языку выступает как особый биосоциальный коммуникант. Однако это не означает, что описание и объяснение языка можно осуществлять только через исследование психических процессов. Мы судим о языке и устанавливаем его лишь через его функционирование в речевой коммуникации, а именно: путем наблюдения над повторяющимися и постоянно воспроизводимыми элементами речи и правилами их сочетания в их одинаково интерпретируемых функциях.

Как известно, любая наука имеет свой предмет изучения и два уровня его познания – описательный и теоретический. Если первый уровень в основном сводится к выделению, характеристике и систематизации соответствующего эмпирического материала, то второй – к установлению сущности, закономерностей, связей и зависимостей, а также к разработке понятийного аппарата для истолкования наблюдаемых фактов. В теоретическом уровне науки особо выделяется объяснительный аспект, отвечающий на главный вопрос любой науки по отношению к своему предмету изучения – «почему?». Слова «объяснять, объяснение» имеют два значения: «истолковать/истолкование, делать что-л. понятным» и «указывать причины, основания чего-л.». Первое значение употребляется в герменевтике, занимающейся истолкованием текстов (главным образом древних), или вообще при передаче знаний о чем-л. неизвестном. Второе значение – при установлении зависимых отношений и связей уже известного данного явления. Это значение и имеется в виду, когда говорится об объяснительном аспекте науки и подразумевается ответ на вопрос «почему?». Существуют разные типы научного объяснения (о чем см. ниже), и все они включаются в вопрос «почему?», который считается причинным, но на самом деле является в широком смысле объяснительным, если не отождествлять любое объяснение именно с причиной в узком понимании этого слова.

В основе объяснительно-теоретического аспекта лежит философская категория детерминизма, которая проявляет закон о всеобщей взаимосвязи явлений действительности и отрицает наличие недетерминированных явлений, в том числе случайности и абсолютной свободы воли человека. Детерминизм признает всеобщую обусловленность существования явлений и характеризуется следующими свойствами: а) выражает активную, продуктивную сторону взаимосвязи; б) при нем обнаруживаются факторы, действующие в определенном направлении;

в) раскрывает функциональную роль взаимосвязи (причинную, целевую и др.); г) имеет нечто детерминированное и детерминирующее. Если раньше под детерминизмом понимали только причинную связь, то в современной философии он не сводится к этой связи и в нем подчеркивается выводимая сторона связи, характер которой может быть различным. В логическом истолковании детерминизм представляется как импликация (лат. implicatio – букв, «сплетение»): если А, то В (А влечет, имплицирует, В). С детерминизмом связано понятие закона (закономерности) как его разновидность, которая характеризуется признаками существенности, необходимости, постоянства и регулярности.

В дальнейшем изложении вместо термина «детерминированность» мы будет употреблять термин «мотивированность», хотя он имеет психологический характер (ср. понятие мотива как побудительного начала) и связан с понятиями рациональности, осознанности, потребности, интереса, что может привести к заключению о всеобщей сознательной, рациональной мотивированности языковой системы. Однако этот термин выбран потому, что он уже принят и широко употребляется в языкознании в связи с непрекращающейся дискуссией, идущей еще с античного времени, о непроизвольности (мотивированности) или произвольности (немотивированности) языкового знака (имеется в виду его звукоряд, «план выражения»). Эта дискуссия особенно обострилась в XX в. при обсуждении известного положения Ф. де Соссюра о произвольности языкового знака. Хотя у Ф. де Соссюра, как уже отмечали лингвисты, это положение формулируется несколько нечетко и противоречиво, он все же употреблял фр. слово I’arbitraire, имея в виду, скорее всего, его основное значение «произвол, действие индивидуальной свободной воли, свободный выбор». Во всяком случае, после Ф. де Соссюра речь шла о произвольности знака как о его полной условности, арбитрарности, его зависимости от выбора людей. Ср., например, подобное словоупотребление в современном языкознании: «В символических знаках... связь между означающим и означаемым условна («конвенциональна», «произвольна», «арбитрарна») [ЛЭС 1990: 343]; «Фонетический знак, положенный в основу того или иного слова, как правило, условен, случаен» [Общее языкознание 1970: 40]. Как антоним к термину «мотивированность» в дальнейшем мы будем употреблять термин «немотивированность» или однозначные термины «произвольность/непроизвольность» языкового знака.