Чтение онлайн

Подобное образное представление может показаться странным, более того, можно даже утверждать, что эти картины невозможно сохранить неизменными, а тем более сопоставить друг с другом. Все эти возражения вполне обоснованны, но они во многом теряют свою силу, если подумать о том, что теория всегда требует свободы, а действительности, в той мере, в какой она от теории отклоняется, всегда присуще принуждение; причина, вследствие которой свободу не предпочитают принуждению, заключается только в невозможности этого, невозможности, которая по самой своей природе должна объясняться только следующими обстоятельствами: или тем, что сами люди либо их положение еще не подготовлены к свободе, и поэтому свобода может уничтожить те достигнутые результаты, без которых немыслима не только сама свобода, но и вообще какое бы то ни было существование (к этому могут привести обе упомянутые причины), или тем, что она — следствие только первой причины — не приводит к тем благотворным результатам, которые обычно ей сопутствуют. Судить о том и другом можно, однако, лишь в случае, если представить себе нынешнее и предшествующее состояние во всем их объеме и тщательно сравнить их характер и те последствия, к которым они могут привести. Трудность эта уменьшится, если принять во внимание, что государство в состоянии приступить к преобразованиям лишь тогда, когда оно обнаружит у граждан признаки готовности к этому; так, оно может освободить от оков не раньше, чем граждане почувствуют тяжесть их бремени, и вообще государство таким образом остается только зрителем, и если ему представляется случай упразднить какое-либо ограничение свободы, то оно должно лишь определить, возможно ли это, и руководствоваться только необходимостью такого акта. Вряд ли надо указывать на то, что речь здесь идет только о таких случаях, когда преобразования являются для государства не только физически, но и морально возможными, когда, следовательно, они не противоречат принципам права. При этом, однако, не следует забывать, что единственной основой для всякого положительного права является естественное и общее право и что поэтому исходить надо всегда из него; что — приводя правовое положение, из которого вытекают все остальные, — никто никогда не может каким-либо образом получить право пользоваться силами или имуществом другого человека, не имея на то его согласия или против его воли.

На основании этой предпосылки я решаюсь установить следующее основоположение.

Определяя границы своей деятельности, государство должно стремиться приблизить действительное положение вещей к правильной и подлинной теории в той мере, в какой это допустимо и возможно и этому не препятствуют серьезные основания, связанные с непреложной необходимостью. Возможность эта зависит от того, достаточно ли люди восприимчивы к свободе, которую постоянно проповедует теория, может ли свобода привести к тем благотворным последствиям, которые ей всегда сопутствуют, если ей не ставятся преграды; противодействующая же свободе необходимость исходит из того, чтобы внезапно дарованная свобода не уничтожила, не разрушила то, без чего невозможно не только какое бы то ни было дальнейшее продвижение, но подвергается опасности и само существование вообще. То и другое должно всегда обсуждаться на основании тщательно проведенного сравнения настоящего и предполагаемого в будущем положения вещей и последствий того и другого.

Это основоположение всецело вытекает из применения установленного выше общего принципа проведения всяких реформ (см. с. 136) к данному случаю. Ибо как там, где отсутствует достаточная восприимчивость к свободе, так и там, где она неизбежно затрагивает упомянутые выше результаты, принципы чистой теории, привнесенные в действительность, не в состоянии создать результаты, которые могли бы возникнуть вне действия посторонних факторов. Для дальнейшей разработки установленного принципа я больше ничего не добавлю. Я мог бы, конечно, дать классификацию возможных состояний действительности и продемонстрировать таким образом применение этого положения. Однако тем самым я вступил бы в противоречие со своими собственными принципами. Ведь я утверждал, что каждое подобное применение требует обозрения целого и всех его частей в самой полной связи, а построить такое целое с помощью одних гипотез невозможно.

Если связать с этим правилом, регулирующим практические действия государства, законы, предписанные ему изложенной выше теорией, то из этого последует, что государство должно руководствоваться в своей деятельности только необходимостью. Теория сводит его деятельность к одной только заботе о безопасности, поскольку только это недоступно отдельному человеку, и поэтому в данном случае деятельность государства необходима. Правило, определяющее его практические действия, требует строгого подчинения теории, за исключением тех случаев, когда дейсгви- тельное положение вещей заставляет его от этого уклониться. Таким образом, все изложенные в данной работе идеи ведут к принципу необходимости как к своей конечной цели. В чистой теории границы этой необходимости определяются только особенностями естественного человека; в практическом ее применении к этому присоединяется индивидуальность реального человека. Этим принципом необходимости следовало бы, как мне представляется, руководствоваться как высшим правилом в любой практической, связанной с человеком деятельности, поскольку только он ведет к прочным, бесспорным результатам. Соображения пользы, которые могут быть ему противопоставлены, не допускают твердого и уверенного суждения. Они требуют исчисления вероятности, которое, даже не принимая во внимание то, что это исчисление по самой своей природе никогда не бывает безусловно верным, легко может оказаться нереальным под действием самых ничтожных непредвиденных обстоятельств; напротив, необходимое властно взывает к чувству, и то, чего требует необходимость, всегда является не только полезным, но и тем, без чего обойтись нельзя. К тому же, поскольку число степеней полезности бесконечно, соображения полезности требуют все новых и новых мероприятий, тогда как при ограничении необходимостью и предоставлении тем самым более широкого поля деятельности индивидуальной силе потребность в них уменьшается. И наконец, забота о полезном приводит большей частью к положительным мерам, забота о необходимом — чаще всего к отрицательным, поскольку при достаточной степени самостоятельно действующей силы человека необходимость обычно возникает только тогда, когда надо освободиться от каких-либо сковывающих уз. Из всех этих соображений — к ним в ходе подробного анализа можно было бы прибавить еще ряд других — следует, что нет принципа, который в такой степени соответствовал бы чувству глубокого уважения к индивидуальности самостоятельно действующих существ и связанной с этим уважением заботе о свободе, как принцип необходимости. И таким образом, единственное бесспорное средство придать законам силу и вызвать к ним уважение состоит в том, чтобы положить в их основу именно этот принцип. Для достижения этой конечной цели предлагались различные пути; в частности, наиболее верным средством считалась попытка убедить граждан в том, что законы благотворны и полезны. Но даже если допустить в каком- либо определенном случае, что благотворность и полезность законов несомненна, то следует иметь в виду, что люди обычно с трудом поддаются убеждению в том, что определенное постановление действительно полезно; различные точки зрения создают различные мнения. К тому же против метода убеждения восстает сама природа человека, поскольку каждый, охотно обращаясь к тому, что он сам счел полезным, всегда противится попытке других навязать ему что- либо в качестве такового. Нести же бремя, налагаемое необходимостью, не отказывается никто. Там, где сложилось трудное положение, трудно и понимание того, что необходимо; однако именно применение данного принципа упрощает положение и облегчает это понимание.

Итак, я завершил путь, намеченный в начале моей работы. При этом я все время руководствовался глубочайшим уважением к внутреннему достоинству человека и к свободе, единственно соответствующей этому достоинству. Мне остается только пожелать, чтобы идеи, которые я здесь изложил, и выражение, которое я им придал, были достойны этого чувства!

Ввиду важности конечной цели, которой прежде всего служит различие между полами, обычно назначение его одной этой целью и ограничивают. Включая это целиком в понятие пола, в этом последнем все видят лишь установление природы, предназначенное для воспроизводства рода, и потому полагают, что, если бы род мог сохраняться иным способом, люди л^гко смогли бы обойтись без половых различий, поскольку нередко кажется, что этот фактор даже мешает развитию родовых признаков в отдельных индивидах. В лучшем случае признается очевидный факт благотворного влияния одного пола на другой. В окружающей природе это явление столь же малозаметно, поэтому требуется огромное напряжение мысли, чтобы вывести понятие о различии между полами из ограниченной сферы, куда его обычно помещают, на безграничный простор. Без этого различия природа не была бы природой, ее механизм остановился бы, и связь, объединяющая все существа, и борьба, вынуждающая каждого в отдельности мобилизовать его собственную, присущую ему одному энергию, — все это прекратилось бы, когда на место этого различия встало бы скучное и усыпляющее равенство.

Природа устремлена к безграничному. Всем без исключения большим и прекрасным, что заключено в конечных силах, стремится она овладеть, объединив их в целое. Но поскольку эти силы всегда конечны и подвластны законам времени, они взаимно уничтожаются и не могут действовать одновременно. Это касается не только отдельных сил, но и вообще двух главнейших способов действия — образования единичного и объединения в целое. Ибо действие сил порождает односторонность, которую поддерживает своеобразие материала, тогда как связующая форма требует многосторонности, и одно требование, возникая, в мгновение ока с необходимостью

Wilhelm von Humboldt. Ueber den Geschlechtsunterschied und dessen Eintluss auf die organische Natur (1794).

уничтожает другое. Если же нужно создать бесконечное действие при всей ограниченности конечного, то не остается ничего другого, кроме как разделить несовместимые качества на различные силы или хотя бы на различные состояния одной силы и под натиском потребности побуждать их к взаимодействию. Именно эти два признака и включает в себя понятие пола. Для того чтобы уяснить это понятие в его природном проявлении, лучше всего исходить из представлений о воспроизводстве рода, но можно и не обращать на это внимания, представив понятие о поле в его общем виде, как означающее своеобразную неравнозначность различных сил, которые, только слившись, образуют целое, и взаимную потребность этих сил в образовании целого путем взаимодействия.

Ибо на одном только взаимодействии покоится тайна природы. Разнородный материал сливается, результат этого слияния снова становится частью большого целого, и так до бесконечности каждое новое единство становится все богаче, каждое новое многообразие выливается в еще более прекрасное единство. Материал и форма, разнообразными способами ограничивая друг друга, обмениваются сущностями, и никогда не различишь, где созидаемое, а где созидающее. Так объемлет природа сразу единое и многое, противоположные на первый взгляд, но близкородственные в действительности свойства, из которых одно сохраняет духу покой, тогда как другое устремляет его к деятельному размышлению.

Пораженный чудесным действием этих бесчисленных сил, человеческий дух приходит в отчаянье, пытаясь разобраться в их священном хаосе. Однако его природа требует, чтобы он снова и снова повторял свои попытки. Если хотя бы одна из них окажется не совсем неудачной, он сможет перевести свой взор с потока взаимодействий на составляющие его отдельные силы. Все, что принимало чужой, многократно измененный различными преломлениями облик, будучи обособленным, предстает в своем первоначальном виде. Ибо все связи в природе обусловлены внутренним строением сущностей, никакой произвол не нарушает спокойного течения природных взаимодействий. Все, что сливается воедино, несет в себе потребность этого слияния, и характер действующих сил определяет все явления природы. В результате путь упрощается, но едва ли проясняется. Очень трудно выявить тот скрытый характер вещей, который состоит не в совокупности случайных их проявлений, но во внутренней их сущности, и создается не перечислением отдельных признаков, но их единством. Именно потому, что это высшее единство проявлений, оно не допускает разъединения, являясь внутреннему созерцанию так же, как внешний облик является глазу; обнаружить его можно, лишь обладая определенным чутьем, поскольку и оно должно объясняться при помощи понятий и устанавливаться при помощи доказательств.

Все то, что, как этот характер, является конечным результатом объединения сил, может быть понято только объединенными силами. Мысль и чувство должны объединиться в единое деятельное целое.

Рассудок исследует природу и способ действия всего сущего посредством понятий, фантазия создает внешний вид явления, форму для содержания, и только единство, в котором дух стремится закрепить этот двойной результат, может в какой-то степени соответствовать изучаемому объекту. Исследователь не должен пренебрегать никаким внешним проявлением энергии, принимая в расчет все поле ее деятельности. При изучении телесного мира он должен довериться нравственному чувству и никогда не упускать из виду целого, все равно-идет ли речь об обширном мире природы или об узком круге человечества. Тогда только внешний чувственный образ предмета превратится в зеркало, отражающее его внутреннее устройство.

Прежде всего для прояснения и облагораживания своей моральной природы человек должен пристально и обстоятельно изучать свою физическую природу, тем более что она предусмотрительно упростила ему это изучение. Уже в чисто телесной части его существа безошибочно записано то, чем он должен руководствоваться в сфере морального. Однако глаз наблюдателя лишь изредка способен в достаточной степени разобраться в этих письменах. Человек изначально опасается, что слишком вольная игра фантазии приведет к ошибке, поэтому его внимание уходит в сторону от предмета; еще чаще недостаточное духовное развитие и вовсе не дает возникнуть наблюдательности. Не вызывает сомнений, что физическая и моральная природа человека составляют одно великое целое и подчиняются одним и тем же законам. После изучения физического мира и познания внутренней жизни духа остается еще уяснить взаимосвязи этих столь различных сфер и сформулировать законы, которые, управляя ими обеими, обеспечивают высочайшую степень единства природного целого. Даже если бы эти законы оказались малочисленными и совсем простыми, они и тогда должны были бы охватить все богатое разнообразие особенного. И человеку было бы легче повиноваться тем же законам и в них раскрывать сокровеннейшие тайны своей сущности. При этом именно в области человеческих чувств и страстей перед исследователем открываются такие глубины, в которые он не может проникнуть, — только если выйдет за их пределы. Чем ближе какое-либо явление к чисто физической природе человека, тем труднее объяснить его только с точки зрения морали. Тогда и следует обратиться к самой по себе этой физической природе, и то, что неясно просматривается в запутанном и сложном организме, нужно искать в другом месте, там, где оно предстает в простых и отчетливых чертах. Где же еще искать, если не в самой же природе, в ее менее запутанном, зато более обширном хозяйстве? Через природу человек должен научиться понимать самого себя и в ней находить корни, из которых произрастают нежнейшие цветы его души. Разобравшись в этом, уже не так трудно обозреть всю конструкцию вплоть до мельчайших ее ответвлений. Вот тот исходный пункт, отправившись из которого знаток физической природы и исследователь моральной должны рука об руку взойти на крутую вершину, с которой каждый из них сможет увидеть свою область в новом и единственно истинном свете. Конечно, человеческих сил недостаточно, чтобы достичь самой высокой точки этой вершины. Но любое познание природы будет все дальше уводить от истины, если к ней не стремиться, если не сделать ее своей ясной целью при исследованиях в любой из двух упомянутых областей.