Чтение онлайн

— Товарищ Суходрев, вдвигайтесь между нами, теперь ваша очередь работать.

И я, таким образом, оказался за столом. Брежнев, видимо, даже не заметил мое отсутствие и не понял, что до этого его все время переводил американец, сидевший за спиной Картера.

В приемном зале, на всякий случай, находилась еще и американская переводчица из Госдепартамента. Вот она, как, впрочем, и ее коллега, была свидетелем этой сцены.

На следующий день на очередном мероприятии, где присутствовали обе делегации, я встретил Билла Краймера, старшего группы американских переводчиков. Как я уже говорил, мы были с ним давно знакомы. Он мне сказал:

— Виктор, я слышал, что вы вчера выступили в защиту нашей чести и достоинства, отказавшись сесть за спиной своего руководителя. Так вот, я хочу вам выразить глубокую благодарность от имени всей нашей американской переводческой бригады.

Дело в том, что у них, в Госдепартаменте, существует порядок, при котором человек, получивший работу во внешнеполитическом ведомстве США в качестве переводчика, дальнейших продвижений по службе в этом ведомстве не имеет. То есть переводчиком он остается до ухода на пенсию, если, конечно, сам не пожелает уйти раньше, согласно условиям контракта. Другими словами, стать, к примеру, послом он уже не может. И отношение к переводчикам там соответствующее. В Госдепартаменте США на двери кабинета, где размещается группа русскоязычных переводчиков, висит листок с надписью: «Толмачи и прочая сволочь». Это известная цитата из указа Петра Великого, изданного им перед Азовским походом, один из пунктов которого гласит: «толмачи и прочая обозная сволочь» должны идти в самом конце обоза, дабы «видом своим унылым грусть на войска не наводить».

Скажу сразу, что у нас, в МИДе, никогда такого отношения не было. Переводчик — тот же дипломат, такой же ответственный сотрудник МИДа. Могу свидетельствовать, что у нас переводчиков за их тяжелый труд даже быстрее продвигали по службе, чем тех, кто служил чиновником в Департаменте. Ряд наших послов начинали свою карьеру с переводческой работы. Это относится и к Трояновскому, и к бывшему послу во Франции и в Польше Николаю Афанасьевскому, бывшему послу в Эстонии Алексею Глухову, моему большому другу, и многим другим. Примеров достаточно.

На следующий день был назначен обед уже в резиденции нашего посла в Вене. И сотрудник протокольного отдела, с которым у меня сложились добрые, дружеские отношения, помня о вчерашней истории, сказал мне:

— Ну я на них сегодня отыграюсь! — И стал звонить американцам, требуя, чтобы они назвали фамилию их переводчика, который будет присутствовать на обеде. Американцы отмахивались: мол, какая разница, ну приедет какой-нибудь — «их у нас пятеро», вот один из них и будет.

Однако наш протокольщик продолжал им звонить, причем всякий раз объяснял, что мы обязательно должны знать фамилию, ибо она будет указана на настольной табличке, а также в схеме рассадки, всегда в таких случаях выставляющейся у входа.

Словом, он их «дожал». Американцы вынуждены были заранее назвать фамилию. А я должен с гордостью сказать, что наша протокольная служба в данном случае оказалась намного прогрессивнее и человечнее американской с ее бездушным отношением к переводчикам. Хотя подобное со стороны американцев проявлялось далеко не всегда. Именно поэтому меня тогда и удивил столь странный порядок.

Между прочим, у нас гости и хозяева рассаживались через одного, что способствовало более оживленному течению застольной беседы.

На том и закончилась эпопея с венскими обедами.

В последний день нашего пребывания в Вене состоялось торжественное подписание Договора ОСВ-2. Церемония проходила в Большом Редутном зале дворца Хофбург, при многочисленном стечении приглашенных. Две делегации поднялись на сцену. Брежнев и Картер сели за стол, где были разложены тексты Договора. Когда подписи были поставлены, два лидера, поднявшись, должны были обменяться рукопожатиями. Но тут, ко всеобщему удивлению, Картер потянулся к Брежневу и стал левой рукой обнимать его за плечи. Генсек в ответ тоже потянулся к американцу, и два руководителя на глазах у изумленной публики неожиданно поцеловались.

Потом, по случаю подписания исторического документа, лидеры произнесли речи. Первым — Брежнев. Я переводил, стоя рядом со сценой перед микрофоном. Затем начал выступать Картер. И тут вдруг Брежнев заерзал. Сидя за столом, где только что был подписан Договор, он стал оглядываться на стоящих сзади него наших представителей. К нему сунулся Громыко, но Леонид Ильич отрицательно замотал головой. Следом подсеменил Черненко — реакция та же. Наконец, к нему подошел Рябенко, начальник охраны. Брежнев что-то ему шепнул, и тот резким жестом позвал меня. Я поднялся на сцену. Сначала Брежнев сказал мне, что плохо слышит перевод, и действительно, в зале была такая акустика, что голос американского переводчика звучал глухо. Я принялся переводить Брежневу на ухо слова Картера, но Леонид Ильич внезапно перебил меня и спросил:

— Скажи, Витя, а ничего, что я с Картером расцеловался? Но ведь это он первый…

Собрав всю свою волю в кулак, чтобы сохранить на лице серьезную мину, я ответил, что все выглядело абсолютно нормально и в такой исторический момент так и нужно было поступить.

Брежнев, кажется, успокоился.

После этой церемонии Картер предложил Брежневу побеседовать еще раз, наедине, но Леонид Ильич был крайне утомлен, и, наспех простившись, они расстались.

Пожимая и мне руку на прощание, Картер сказал со своей знаменитой улыбкой:

— Виктор, приезжайте снова к нам в Штаты и привозите своего президента…

Такими были последние годы жизни Брежнева. В то время мне иногда становилось неловко за то, что во главе нашего государства находится человек в крайне плохом физическом состоянии. Но в еще большей степени мне было по-человечески жаль этого немощного старика, которому давно уже было пора на покой.

Рассказывали, что Леонид Ильич неоднократно просил о своей отставке коллег. Но те и слышать не хотели. Ведь тогда им пришлось бы вспомнить и о собственном далеко запенсионном возрасте. Но… такая была у нас тогда власть…

Порог высотки на Смоленской площади я впервые переступил в ноябре 1956 года. Главой МИДа тогда был Шепилов, которого вскоре сменил Андрей Андреевич Громыко. По длительности пребывания на этом посту Громыко побил все рекорды.

Я проработал с ним 29 лет — до его ухода из МИДа в 1985-м.

Какие у нас сложились взаимоотношения? На данный вопрос ответить непросто. Нельзя сказать, что это были всего лишь отношения начальника и подчиненного. Мы провели вместе очень много времени, оказывались в самых разных ситуациях, что, как известно, сближает. С другой стороны, Громыко никогда не переходил ту грань, за которой начинается какое-то приятельство. Это касалось не только меня, но и всех остальных его коллег. Без исключения.

Вечно мрачный, неулыбчивый человек, Громыко всю свою жизнь верой и правдой служил стране, советской власти, партии и, главное, тому, кто стоял во главе этой партии.

Андрей Андреевич Громыко, безусловно, был незаурядной личностью. Достаточно сказать, что за многие годы совместной работы я не помню такого случая, чтобы он, выступая, пользовался шпаргалками, а тем более кем-то составленными текстами, если, конечно, речь не шла об официально утвержденных.

Весь МИД, скажем, перед зарубежными визитами Громыко готовил для него материалы по соответствующим вопросам. Их было очень много. Наверное, он все эти бумаги читал. Но, как правило, большую часть информации удерживал в памяти, в крайнем случае выписывал названия тем на листке, который клал перед собой во время переговоров. Он мог вести беседу часами, не упуская ни одного нюанса или детали. Память у Громыко была феноменальная.