Чтение онлайн

Однако для философа, как и для филолога, существует лишь одно время, то, которое греки называли аорист, время не родившееся, или бесконечное, представленное андрогином и уровнем, так как это единственная форма существования моего Я, единственная неоспоримая вещь. Эта идея передается в храмах и масонских ложах Запада скрещенными костями под черепом лунного цвета (то есть белого), о чем сообщает следующая поговорка:

To есть:

В моем масонском словаре один из моих предшественников добавил в этот стих красный цвет (разумеется, геральдический красный — gueule), и получился весьма интересный вариант:

Этот символ никогда не встречается в восточных церквях, так же, как и распятие, которое датируется лишь одиннадцатым веком и по сей день остается одним из знаков степени розенкрейцера. Бог — это голый, привязанный к кресту (Lie croix nu), то есть узник плоти (licrane). Не следует забывать, что современное масонство, такое же древнее, как и сам мир, реорганизуется заново в монастырях каролингов и что ритуал адонирамитов, английский и протестантский по своему происхождению, был единственным ритуалом, не поладившим с Римом. Напротив, к нему были всегда терпимы, а иногда и защищали его объединения, носившие названия сыновей леса, фарфелю, относясь к ним как к клапану, через который выходил остававшийся независимым человеческий дух. Все детали костюма священника на Западе, очевидно отличавшиеся от восточного, подчинялись правилам тайнописи на вульгарной латыни, особенно тонзура, которая была признаком дьякона, или узника плоти. Известно, что восточное духовенство оставляет нетронутыми свои бороду и волосы, как и на оставшихся у нас статуях Нептуна и Акмона, богов счастья и удачи. На самом деле, если слово коме на греческом означает волосы, то слово комес — принца, вождя. И это увеличивает вероятность происхождения носившей длинные волосы семьи Меровингов от друидов.

Из последующего изложения станет ясно, что все современные масонские секты Запада связаны друг с другом единством догмы, то есть учением о вечности Я, и единством тайнописи, то есть использованием вульгарной латыни или старофранцузского. Римская церковь остается терпимой к ним, а иногда даже защищает от светских властей, при условии, что они будут выражать свои религиозные идеи только через тайное письмо. Даже испанская инквизиция оставила их в покое, и, как мы позже увидим, некоторые из их ответвлений, такие, как лугаросы, были поддержаны и признаны Церковью. Кроме того, не следует удивляться, что самые примечательные черты того искусства тайнописи, которыми мы обладаем, начиная со «Сна Полифила», обязаны своим появлением представителям духовенства, язычество которых, весьма небрежно скрываемое, никогда не подвергалось даже малейшему осуждению. Римская церковь не рассматривала их доктрины как опасные, поскольку они, во-первых, не разглашали их на языке, понятном для всех, а во-вторых, имели мало общего с масонством адонирамитов.

Как я уже говорил, «Сон Полифила» — это не что иное, как грамматика святого Жана Глипэна, то есть, на современном французском, грамматика глиптики, и, между прочим, грамматика иначе организованная, иначе используемая, чем грамматика покойного Шарля Блана, так как в этой грамматике есть то, что принадлежит ремеслу Микеланджело, Жана Гужона, Пьера Леско, Филибера Делорма и всех художников позднего Ренессанса. Но согласно представлениям наших предков, искусство не было всего лишь ремеслом, оно было религией, которая нашла свое отражение во всех шедеврах Микеланджело, во всех книгах Рабле; так же, как и греки, великие гении шестнадцатого века стремились вложить самые возвышенные идеи в оболочку, принимающую форму гротеска и непристойной сатиры.

Именно об этом говорит эпиграф к моему масонскому словарю: «Когда древние поэты говорили об основании города, они имели ввиду и создание нового учения; поэтому масон — это тот, кто благодаря своему разуму содействует формированию определенного учения. Поэтому Нептун, бог доказательства, и Аполлон, бог сокрытых вещей, представлены у Лаомедона в качестве масонов, помогающих сооружению города Трои, то есть, формирующих религию троянцев» («Трактат о символах» Декурселя).

Нет ничего более точного и в большей степени соответствующего определению греческого масонства, тихо-механе. Тем не менее, цели могли быть различными, так как программа масонства, так, как она изложена Декурселем, — это программа социальной религии, ставящей перед собой цель сформировать гражданина, божеством которого будет община или республика, тогда как программой античного масонства была индивидуальная религия, ставящая перед собой цель сформировать художника, божеством которого была бы красота. Такова пропасть, разделяющая масонство адонирамитов, организованное Кромвелем с исключительно политической целью, и древнее масонство ремесленников, которое стремилось лишь к созданию шедевров в своей области. Масонство адонирамитов рекрутирует своих адептов из всех профессий, и единственное, что их может объединять, — это политика. Товарищи, или компаньоны, святого Жана Глипэна могли быть лишь адептами глиптики, то есть художниками, скульпторами и архитекторами, и «Сон Полифила» был предназначен исключительно для них. Каждое ремесленное объединение имело свою особую тайную письменность, знание которого было необходимо для всех тех, кто использовал одно и то же клеймо. Тайное письмо портных, создаваемое ножницами, было не менее важным, чем тайнопись искусства рисунка. Последняя была одновременно и более популярной, и более аристократичной, потому что именно она предоставляла средства для создания геральдики герба. Но ни один барьер не отделял тайное письмо одной профессии от тайнописи другой, и все пользующиеся такого рода секретами следовали в первой очередь за своей фантазией. «Озорные песни», приписываемые Рабле и служившие сюжетом для маскарадов, требуют углубленного знания тайного письма портных, тогда как «Сон Полифила» в большей степени связан с тайнописью архитектуры.

Эта книга была опубликован анонимно, как и большинство книг такого же жанра, и лишь гораздо позже она была приписана брату Франческо Колонна, тревизанскому монаху, потому что заглавные буквы каждой части образуют хорошо известный латинский акростих: POLIAM FRATER FRANCISCUS COLVMNA PERAMAVIT. Считается, что он полюбил прекрасную девушку из Тревизы, которая послужила ему прототипом Полии, подруги Полифила. По этому поводу я могу лишь отослать читателя к мудрому предисловию г-на Попелена. Он сам мимоходом замечает, что Рабле, у которого все книги являются пародией на «Полифила», дважды цитирует Колонну, называя его Пьером вместо Франческо. Однако издатель приписываемой ему книги не говорит об этом ничего, даже не указывает, что когда-либо у них были общие отношения, а сам Пьер или Франческо Колонна никогда не претендовал на авторство, несмотря на то, что эта книга почти на протяжении двух столетий пользуется блестящим успехом.

Поэтому весьма вероятно, что настоящим автором был Леонардо Крассо, по словам его современников, в высшей степени образованный человек, и что выражение брат Франческо Колонна — не подпись, а один из самых высоких масонских градусов, градусом брата Франш, наблюдающего за золотой колонной, упоминание о котором встречается уже в церквях одиннадцатого века. [13]

Следовательно, этот акростих — подпись не Пьера Колонны, а самого Леонардо Крассо. Рабле, несомненно, мог ее прочесть, как он мог прочесть и подпись Леже Ришара, скульптора из Лотарингии, который обозначал геральдические цвета тем же способом, что и Леонардо Крассо; однако профессиональный секрет не позволял ему разглашать эти тайные имена, и уж тем более так никогда и не было переведено имя Алькофрибаса Назье, которое буквально с древнееврейского переводится следующим образом:

Раньше я уже говорил, что древнееврейский (l'hebreu) переводится в тайнописи как свободный (libre).

Следовательно, подпись Рабле: Maitre libere rien ville puera poilu, то есть Maitre libere renouvel parpoli, Свободный мастер возрождается совершенным.

Парполи, или совершенный человек — это масонский градус, название которого породило слово парпелот, гугенот, безбожник, а возрождение, как и весна — это слова, обозначающие французскую революцию, которую ждали еще за тысячу лет до того, как она произошла. За этой революционной подписью следует еще одна, гораздо короче первой: постник с острова Жалкий. Постник — это греческий монах (gremoine), а в моем масонском словаре это выражение записано как germain, жермещ у Ариосто оно пишется как агреман, король сарацинов. Это термин из тайнописи портных, обозначающий того, кто делает украшения (agrements) для одежды. Выражение Остров Жалкий (Не Hiere) можно прочитать как королевский (hierile = royal). Следовательно, Рабле подписывался: Франсуа Рабле, королевский портной (grement royal), и должен был принадлежать к корпорации книжников, в которой его друг, печатник Гриффе из Лиона, был одним из посвященных. Эти маленькие загадки, которые всеми образованными людьми того времени легко расшифровывались, едва ли могли способствовать успеху его книг.

Не раз обращали внимание, что добавленные к книге иллюстрации не сочетаются гармонично с текстом. Предположение, что эти иллюстрации должны существовать, принадлежит Гюставу Доре, потому что он сам использовал свои собственные при составлении приписываемой Рабле книги «Озорных песен»; но это было лишь искусное подражание; иллюстрации Рабле, как и сам текст, могли быть составлены только на языке тайнописи.

В «Сне Полифила» единственный текст, на который всегда обращают внимание, является частью глиптики, поскольку очевидно, что письменный текст, история, как называет его Бероальд де Вервилль, был изначально составлен ради гравюр и, следовательно, представляет собой лишь послесловие к этим последним. Принадлежали ли они Франческо Колонне? Это маловероятно. С уверенностью можно лишь сказать, что мягкость стиля и исполнения не позволяет приписать их ни Мантенье, ни какому-либо другому великому итальянскому художнику конца пятнадцатого века. Если сам Леонардо Крассо не является их автором, он должен был купить их у какого-нибудь второстепенного художника, разбирающегося тем не менее в искусстве тайнописи, и составить к ним комментарий.

Впрочем, я должен признаться, что этот вопрос интересует меня лишь постольку поскольку. Никто никогда не читал «Полифила» ради удовольствия, даже в элегантном переводе г-на Попелена; однако ученым еще предстоит использовать огромную эрудицию, аккумулированную на страницах этой книги, а что касается гравюр, то восхищение, которое они вызывают, может только возрастать, прежде всего, в наши дни, когда ничто больше не препятствует разглашению тайны двойственной причастности короля к работе Филибера Делорма, которому мы обязаны иллюстрациями к французскому переводу 1546 года. Что касается перевода, добавленного к этому изданию, его тайна уже давно раскрыта, и известно, что он принадлежит, по крайней мере, частично, кардиналу Ленонкуру, что убедительно подтверждает тайнопись фронтисписа. Но совсем иначе дело обстоит с рисунками, давшими повод для большого количества как древних, так и современных споров, с благоговением воспроизводимых г-ном Попеленом; в такую эпоху коллекционирования, как наша, эта часть его книги всегда будет привлекать интерес читателя.

Гравюры итальянского издания приписывали Рафаэлю, что совершенно неправдоподобно, затем Карпаччио, затем Беллини, затем Мантенье. Все эти предположения были абсурдны; эти гравюры должны были быть произведены на свет одним человеком, одинаково хорошо владевшим как искусством композиции, так и техникой исполнения, и ничто не мешает предположить, что это был либо сам Фрациско Колона, либо сам Леонардо Крассо. Что касается французских гравюр, мы увидим, что король Рене был не единственный, кто приложил к ним руку, и что в следующем столетии многие занимающие более высокое, чем Леонардо Крассо, положение люди не опасались публиковать свои композиции, скрывая их вуалью полуанонимности.