Язык в революционное время
Шрифт:
Стремительное, почти мгновенное создание секулярной полисистемы с ивритом в качестве рамочного языка производило такое впечатление, что в 1922 г. британский министр колоний Уинстон Черчилль писал:
За последние три или четыре поколения евреи воссоздали в Палестине общину, ныне насчитывающую 80 000 человек, из которых около четверти составляют фермеры и сельскохозяйственные рабочие. У этой общины есть собственные политические органы; выборное собрание для решения внутренних вопросов; выборные советы в городах и организация по надзору за школами. У них есть свой выборный главный раввинат и совет раввинов для управления религиозными делами. Все дела ведутся на иврите как на общепринятом языке, интересы общины обслуживает ивритоязычная пресса. У них есть своя заметная интеллектуальная жизнь, наблюдается существенная экономическая активность. Так что эта община с ее городским и сельским населением, собственными политическими, религиозными и общественными организациями, собственным языком, собственными обычаями, собственной жизнью действительно обладает «национальными» характеристиками.
Хоровиц и Лиссак проницательно высказывались об иммигрантах из стран Востока, приехавших в Израиль в пятидесятые годы:
Объединенному влиянию индустриальной революции, секулярной революции и национальной революции иммигранты из исламских стран подверглись только по прибытии в Израиль. Здесь им пришлось интегрироваться в общество, институты которого были сформированы элитарными группами, чья система ценностей выкристаллизовалась под влиянием этих трех революций, и в соответствии с этим они боролись за создание в Эрец Исраэль национального государства, современного по культурному характеру и экономическому развитию.
Это верно. Но то же самое можно сказать и о самих «элитарных группах», об ашкеназских основателях ишува, когда они впервые приехали в страну. Почти все они родились в местечках, где не было электричества и водопровода и где не терпели светского поведения. Они не видели там никакой индустриальной, секулярной или национальной революции. Большинство из них прорвали «средневековые» границы штетла всего за несколько лет до эмиграции, они почерпнули секулярную и национальную революцию не в реальной жизни (в царской России?), а из книг, идей и споров; они могли почувствовать на себе не политическую реальность, а свободу собственной добровольной многопартийной еврейской секулярной системы в стадии создания, существовавшей на языке идиш. Там они могли экспериментировать с новыми впечатлениями без оглядки на тоталитарный царский режим. Через несколько лет после того, как они молодыми людьми прошли через эту революцию, некоторые из них отправились в Палестину и пытались насадить новые чувства в новой стране посредством нового языка. Конечно, лишь у очень немногих из них был какой-то опыт индустриальной революции, пока они сами не осуществили ее в Палестине. Так что модернизация, включавшая секулярную, национальную и индустриальную революции и пропагандирующая авангардную литературу, была неотъемлемой частью их сионистской реализации, помогавшей им расширять пределы нового языка. Разница состояла в том, что они пережили эту тройную революцию в ходе собственной жизни, а иммигрантам пятидесятых приходилось приспосабливаться к имеющейся ситуации.
Кибуцное движение тоже было не просто возвращением к еврейскому сельскому хозяйству; оно боролось за соединение сельского хозяйства, промышленности, культуры и обороны, т. е. за создание в маленьких поселениях нового утопического класса, который поглотит классы крестьян, рабочих, солдат и интеллигенции. Каждое кибуцное движение открывало издательство, учреждения образования, журналы и музеи; и сегодня почти в каждом кибуце помимо полей есть еще и фабрика, а часто и музей или другое культурное учреждение.
Кибуцы, организованные после Первой мировой войны, были квинтэссенцией нового общества. Как и Тель-Авив, это были чисто еврейские поселения, и, как и в рабочих коллективах, там образовывались новые ячейки молодежи, ведущей активную общественную жизнь. Их социальная структура была ивритоязычной: еженедельные собрания, образование, культурная деятельность. Для них иврит был не просто новым языком, вытеснившим первый язык в разговоре о повседневных делах; иврит нес с собой целую новую вселенную дискурса и новую семиотику, отражавшую сферы жизни, одинаково новые для них и для языка иврит. Биологические и сельскохозяйственные термины — весь контекст их бытия — были неизвестны им на предыдущем языке; в этих областях иврит стал для них первым языком. Поэтому «завоевание языка» переплелось с «завоеванием труда» и с новым пониманием природы, любви, независимости женщины, вооруженной самообороны и демократического или коммунистически-демократического общества. Эти люди изучали новые жизненные сферы вместе с обозначающими их ивритскими словами, которые они открывали или изобретали по мере продвижения вперед.
В отличие от рабочих коллективов Второй алии, кибуц — это не кочующий с места на место коллектив рабочих преимущественно мужского пола, а деревня, стоящая на собственной земле; он должен был стать нормальным поселением для нескольких поколений, и дети занимали в нем важное место. Детей отделяли от родителей и давали им «коллективное образование», направленное на воспитание «нового еврея [иври]» в телесном и духовном смысле, человека коммуны, носителя коллективного сознания. Поколение родителей уже решительно отрезало себя от диаспорного мира своих родителей. Теперь проходила вторая волна разрыва, когда главные задачи воспитания передавались коллективу из рук родителей, которые могли еще сохранять «диаспорную ментальность» и «буржуазные» или «индивидуалистические» привычки. Коллективное и отдельное образование подразумевало также эксклюзивность иврита, освобожденного от бормотания на идише или по-русски под родительской крышей. Кибуцы составляли лишь небольшое меньшинство ишува, но вне Тель-Авива это были единственные чисто еврейские территории; там насаждался возвышенный миф о новом Эрец Исраэль, и туда стремились большинство сионистских молодежных движений диаспоры (даже если многие из их членов в итоге оказались в городе). Сотни тысяч молодых людей прошли через кибуцы, их ивритоязычное общество и ивритскую образовательную систему. В тридцатые годы привезенные из Германии дети воспитывались в отдельной ивритоязычной системе Алийят Ха-Ноар (Молодежная алия), располагавшейся преимущественно в кибуцах.
Итак, несколько стадий отрыва от цепи поколений и несколько волн горизонтальных социальных групп в этом молодом, антиродовом обществе в сочетании с ориентацией на будущее вместо прошлого при добровольном подчинении определенной идеологии, в обществе, зажатом на маленьком островке, оторванном от еврейского мира того времени и осуществляющем контроль над печатью и образованием, — все это создало рамки ивритского общества.
Общий контур событий можно обрисовать следующим образом: в эпоху Первой алии появилось несколько человек, которые умели говорить на иврите, но не пользовались им регулярно. Несколько учителей, не имевших никакого формального образования, посвятили себя тому, чтобы научиться, как преподавать язык; их ученики подхватили эстафету, в основном как частные лица. Вторая алия продемонстрировала возможность организации закрытых ивритских социальных ячеек (в противовес неивритоязычному еврейскому окружению) и рамок общественной жизни на иврите. Однако в период Третьей алии была построена ивритская секулярная полисистема, в нее были включены все новоприбывшие евреи в стране, а политически она была санкционирована правительством мандата. Документация, собрания и ассамблеи, техническая литература и т. д. — все это, по крайней мере номинально, велось на иврите. Весь «организованный ишув» действовал таким образом.
В то же время есть все основания полагать (и это было замечено исследователями идейной истории сионизма), что внутри этой рамочной структуры продолжали повседневное существование несдававшиеся идиш и другие родные языки, хотя атаки на них не прекращались, в особенности со стороны фанатичной «Бригады защитников языка». На праздновании третьей годовщины Бригады в Иерусалиме в 1928 г. видный сионистский лидер Менахем Усышкин сказал:
Иврит превратился в «священный язык» или «возлюбленный язык»: официальные собрания и сионистские конференции проводятся на иврите, официальные сионистские лидеры, в том числе и те, кто не выучил иврита даже за тридцать лет членства в Сионисткой организации, выражают симпатию к этому языку, а потом ассамблея или конференция продолжаются не на иврите. <…> Даже сегодня «ивритоязычные» [иврим] воспринимаются как «местные» в полном смысле этого слова [т. е. в британском колониальном, уничижительном смысле. — Б.Х.].
Опасных врагов Усышкин видел в «жаргоне» (т. е. в идише) и в английском, «языке для заработка» (сфат ха-парнаса). Конечно, Усышкин был фанатиком; даже в Одессе он выбросил величайшего ивритского писателя Менделе Мойхер-Сфорима из отделения Бней Моше [103] за то, что тот писал также на идише. Но в конечном итоге шаткий баланс в «языковой войне» склонился в Эрец Исраэль в сторону иврита. Хотя дома многие евреи поддерживали другие языки, подраставшее новое поколение, язык которого представлялся социальным идеалом и которое отказывалось учить язык родителей, принесло ивритскую речь и в их дома. Владели ли они ивритом в достаточной степени или нет, они говорили на нем под давлением общества и собственных детей. Как только иврит укоренился в качестве базового языка общества и единственного языка образования, лидерство перешло к новому поколению, воспитанному в ивритских школах.
103
Общество палестинофилов, созданное в 1889 г. в Одессе сторонниками Ахад Ха-Ама. (Примеч. ред.)
Продолжающиеся волны иммиграции не пошатнули это равновесие, во-первых, потому, что многие приезжавшие из Европы пионеры уже знали язык из появившихся там новых ивритских школ и сионистских молодежных движений; во-вторых, потому, что мощное давление стабильного идеологизированного общества оказывало влияние на все волны иммиграции; и наконец, потому, что относительно просто приспособиться к языку уже сложившегося общества, как это происходит во всех странах иммиграции.
Молодежь, осуществившая революцию, представляла поколение per se. Они осознавали свою важность и историческую уникальность как маленькое элитарное ядро упорных, вдохновенных юношей и девушек, самостоятельно строивших свою жизнь. Они избавились от старого руководства своих партий в диаспоре и со временем стали преобладать в сионистских организациях по всему миру. И им нелегко было бы передать революционные вожжи следующему поколению. Власть в Эрец Исраэль, лидерство во всех партиях и организациях были в руках этих «обращенных в иврит», подобных Берлу Кацнельсону и Давиду Бен-Гуриону; у родившихся в Израиле и воспитанных на иврите молодых людей доступа к власти не было. Только поколение молодых офицеров времен Войны за независимость смогло выдвинуть второй эшелон новых лидеров (Игаль Алон, Ицхак Рабин, Моше Даян). До сегодняшнего дня большинство министров в израильских правительствах родились не в Израиле. Может быть, это явление и не проблема языка как такового, но оно отражает нечто в семиотике культуры.
27. Ашкеназское или сефардское произношение?
Неприятие диаспоры и местечкового мира родителей заставило ашкеназских борцов за возрождение языка предпочесть для нового разговорного иврита то произношение, которое они считали «сефардским». Это социальное и идеологическое решение было столь радикальным, что требует более пространного пояснения.
В английском и других языках речевые модели изменялись в ходе истории, и правописание стабилизировалось довольно поздно. В иврите произошло обратное: освященное правописание Библии сохранялось на протяжении веков до мельчайших подробностей, но разные диалекты, возникшие у евреев, которые жили в разных странах и подвергались разным иностранным влияниям, породили несколько вариантов произношения одинаково пишущихся слов.