Чтение онлайн

Такие общераспространенные паонезские понятия, как «гнев», «радость», «любовь» и «скорбь», не существовали в словаре раскольников. С другой стороны, раскольники применяли термины, определявшие сотни различных типов умозаключений, логические тонкости, неведомые паонам, абстрактные различия, приводившие Берана в такое замешательство, что порой ему казалось, что его внутреннее равновесие, целостность самого его представления о себе находились под угрозой. Неделю за неделей Фаншиль объяснял, иллюстрировал, пересказывал другими словами — и мало-помалу Беран усвоил чуждый ему способ мышления; он начинал понимать, как раскольники подходят к действительности, как они видят окружающий мир.

А затем, в один пасмурный день, лорд Палафокс вызвал Берана и заметил, что тот уже достаточно владеет местным языком, чтобы приступить к занятиям в Институте, в связи с чем ему предстояло немедленно пройти начальный курс.

Беран чувствовал себя опустошенным и брошенным. Усадьба Палафокса внушала, по меньшей мере, какую-то унылую уверенность в собственной безопасности. Что ждало его в стенах Института?

Палафокс отпустил воспитанника, и через полчаса Фаншиль отвел его на огромный прямоугольный двор, окруженный корпусами-параллелепипедами, проследил за тем, чтобы его зарегистрировали, и показал Берану одноместный «спальный бокс», где ему предстояло жить. После этого тридцать третий сын Палафокса удалился, и с тех пор Беран не видел ни Фаншиля, ни Палафокса.

Так начался новый этап существования Берана на Расколе. В детстве его образованием занимались исключительно дворцовые репетиторы — он никогда не участвовал в массовых паонезских «речитативах», во время которых тысячи детей распевали в унисон все, чему их учили. Младшие хором выкрикивали восемь числительных: «Ай! Шрай! Вида! Мина! Нона! Дрона! Хиван! Импле!» Старшие бесконечно повторяли эпические гимны — чем лучше паон помнил эти предания, тем более эрудированным человеком его считали другие. Таким образом, Беран не был настолько потрясен обычаями Раскольного института, насколько можно было бы ожидать, если бы он не родился сыном панарха.

Каждого учащегося Института рассматривали как строго индивидуальное лицо, самодостаточное и отстраненное подобно звезде, отделенной от других солнц безжизненной пропастью пустоты. Он жил сам по себе, не разделяя никакие официально предусмотренные фазы существования ни с одним другим студентом. Всякий раз, когда возникал спонтанный разговор, предмет обсуждения заключался в том, чтобы предложить оригинальную точку зрения или возможность рассмотреть в новом аспекте то или иное уже известное явление. Чем более неортодоксальной была идея, тем больше можно было быть уверенным в том, что она подвергнется немедленному нападению. Затем тот, кто предложил идею, должен был защищать ее, пользуясь всеми доступными ему логическими средствами, но не выходя за пределы логики. Если ему удавалось это сделать, он приобретал престиж; если идею опровергали, его репутация соответственно ухудшалась.

Еще одна тема вызывала у студентов болезненное любопытство, хотя и не обсуждалась открыто — а именно процесс старения с возрастом и его неизбежное завершение, смерть. Говорить о старости и смерти было не принято — особенно в присутствии наставника — ибо на Расколе никто не умирал от болезней или в результате физической деградации организма. Чародеи странствовали по Вселенной; какое-то их число погибало насильственной смертью, несмотря на встроенные средства защиты и оружие. По большей части, однако, наставники проводили многие годы на Расколе, практически не меняясь — хотя опытный взгляд мог различить в долгожителях некоторую костлявую угловатость фигуры. А затем наставник неизбежно приближался к состоянию «выхода в отставку» — его слова и поступки становились не такими точными, как раньше, но более эмоциональными, его эгоцентризм начинал преобладать даже над простейшими функциями, необходимыми для социального взаимодействия, он все чаще поддавался приступам капризного раздражения и гнева, после чего наступал окончательный взрыв мании величия — и «отставной наставник» исчезал.

Беран, испытывавший робость и недостаточно свободно владевший раскольным языком, поначалу сторонился каких-либо обсуждений. По мере того, как он учился выражать свои мысли точнее и быстрее, Беран стал время от времени присоединяться к разговорам и, получив несколько раз полемическую трепку, обнаружил, что способен более или менее успешно защищаться. Эта способность позволила ему ощутить приятное удовлетворение — впервые с тех пор, как он прибыл на Раскол.

Взаимоотношения студентов носили формальный характер — их нельзя было назвать ни дружескими, ни враждебными. Пристальный интерес у молодых раскольников вызывали всевозможные аспекты процесса воспроизведения потомства. Беран, воспитанный в паонезских традициях скромности и умеренности, сперва был несколько подавлен этим обстоятельством, но привычка сделала свое дело, и он перестал смущаться по этому поводу. Он обнаружил, что престиж на Расколе зависел не только от интеллектуальных достижений, но и от числа особей женского пола в дортуаре раскольника, от числа его сыновей, сдавших вступительные экзамены, от степени внешнего и умственного сходства сыновей с их родителем, а также от собственных достижений сыновей. Некоторые наставники заслужили большое уважение в этом отношении, причем чаще других, пожалуй, упоминалось имя лорда Палафокса.

К тому времени, когда Берану исполнилось пятнадцать лет, Палафокс состязался в престиже с самим лордом Каролленом Вампельте, верховным наставником Института. Беран не мог удержаться от того, чтобы в какой-то степени отождествляться со своим покровителем и испытывать гордость по этому поводу.

Через пару лет после достижения половозрелого возраста студент мог ожидать, что покровитель предоставит в его распоряжение девушку. На этой стадии развития Беран стал молодым человеком приятной внешности, стройным, почти хрупким. У него были темно-коричневые волосы, большие серые глаза и задумчивое выражение лица. В связи с его экзотическим происхождением и некоторым отчуждением между ним и коренными раскольниками, Берана редко приглашали участвовать в тех рудиментарных групповых занятиях и развлечениях, какие устраивались студентами. Когда он наконец почувствовал гормональное оживление в крови и стал размышлять о девушке, которую он мог получить в дар от Палафокса, Беран совершил одинокую прогулку в космический порт.

Беран выбрал тот день, когда должен был прибыть корабль, совершавший регулярные рейсы с Узловой планеты, и зашел в здание терминала сразу после приземления лихтера, стыковавшегося с кораблем на орбите. Многолюдность космического вокзала привела его в замешательство. С одной стороны молчаливой, почти апатичной вереницей стояли женщины, отбывшие срок службы, вместе с дочерьми и теми сыновьями, которые не сдали отборочные экзамены. Женщинам этим было от двадцати пяти до тридцати пяти лет; теперь они возвращались на родные планеты, получив крупные суммы денег — остаток их жизни был полностью обеспечен.

У платформы под навесом вокзала появился нос космического челнока. Двери раздвинулись — из челнока гурьбой высыпали молодые женщины, с любопытством поглядывая по сторонам и пританцовывая от порывов холодного ветра. В отличие от женщин, отбывших срок, новенькие нервничали и капризничали, демонстрируя вызывающее пренебрежение и скрывая тревожные предчувствия. Они рыскали глазами в толпе, торопясь узнать, кто окажется тем мужчиной, которому им суждено было принадлежать.

Беран смотрел на них, как завороженный.

Вожатый отдал краткий приказ; прибывшие племенные самки выстроились в длинную очередь, пересекавшую зал ожидания, чтобы пройти регистрацию и получить квитанции. Беран подошел поближе и встал около одной из самых юных девушек. Она взглянула на него большими, широко расставленными глазами цвета морской волны, после чего внезапно отвернулась. Беран хотел заговорить с ней — но придержал язык и отошел на пару шагов. Эти женщины вызывали у него странное ощущение. В них было что-то знакомое, что-то напоминавшее о приятном прошлом. Женщины разговаривали — Беран прислушался. Он прекрасно понимал их язык.

Беран снова подошел к девушке, взиравшей на него довольно-таки недружелюбно.

«Вы прилетели с Пао? — удивленно спросил Беран. — Что паонезские женщины делают на Расколе?»

«То же, что и все остальные».

«Но раньше здесь не было паонов!»

«Какое тебе дело до паонов?» — ожесточенно спросила девушка.

«Мне интересно, я сам родился на Пао!»

«Тогда ты должен знать, что делается на Пао».

Беран покачал головой: «Меня увезли оттуда сразу после смерти панарха Айелло».