Чтение онлайн

Сходство между индоевропейской религиозной архаикой и религией аборигенов очень хорошо иллюстрируется теорией и практикой тапаса. Этим термином (букв. "жар", "рвение") обозначают аскетическое усилие в целом. О тапасе ясно говорится в "Ригведе" (напр., VIII, 59, 6; X, 136,2; 109,4 и т.д.), где описывается его творческий потенциал на космическом и спиритуальном планах: посредством тапаса аскет становится ясновидящим и даже воплощается среди богов. Праджапати созидает мир, "разогреваясь" до крайней степени в процессе аскетизма ("Айтарея-брахмана", V, 32,1) – т.е. он создает его с помощью своеобразного магического жара. Согласно умозрительным построениям брахманистов, Праджапати – сам продукт тапаса: посреди изначального небытия (асат) появилось сознание, оно взрастило в себе жар, из которого возникли дым, свет, огонь, а потом и Праджапати ("Тайттирия-брахмана", II, 2, 9, 1-10). (В других текстах небытие представлено первичными водами, см. Шатапатха-брахмана, XI, 1, в, 1.) Космогония и антропогенез, осуществляемые через жар – частые мифологические мотивы, распространенные повсеместно (например, в Северной Америке). Очень вероятно, что они связаны с шаманистскими представлениями: известно, например, что североамериканские шаманы, чтобы вызвать интенсивную испарину, заходили в особые жаркие помещения. Подобные обычаи – только часть обширного комплекса идей, возникших еще до шаманизма как такового; мы имеем в виду "магическое тепло" и "овладение огнем". Магическое увеличение тепла в организме, "овладение" огнем до такой степени, что не чувствуется жар горящих углей, являются двумя чудесами, широко засвидетельствованными среди знахарей, шаманов и факиров. Как мы позже увидим, одна из типичнейших його-тантрических процедур состоит именно в производстве внутреннего тепла ("мистического жара"). Связь между старейшими магическими практиками и тантрической йогой в данном случае бесспорна.

"Творческий жар" и магическое производство тепла также были известны индоевропейцам. От пота Имира родилась первая человеческая пара; из испарины, выступившей на теле Гайомарта 2 , Ахурамазда сотворил человека. Сразу вслед за рождением ирландского героя Кухулина следует его первый военный подвиг (что равнозначно военной инициации): от жара, исходящего от тела Кухулина, загораются опоры и раскаляются медные обручи лохани, в которую его положили. Туже "пламенную ярость" мы встретим в образе Батрадза, героя кавказских нартов. Как показал Жорж Дюмезиль, некоторые термины в индоевропейском "героическом" словаре – furor, ferg, wut, menos * – выражают как раз этот "высший жар" и "неистовство", которые на других уровнях сакральности характеризуют инкарнацию власти. В многочисленных сюжетах мифологии и религиозного фольклора Индии рассказывается, как силой аскетического тапаса обращались в пепел боги и смертные. Индоевропейцы были знакомы с техникой и теорией "магического тепла" – ведь они, как и ряд других этнических групп Азии, испытывали влияние архаического духовного горизонта. Однако только в Индии аскетические практики развились до степени, неизвестной более нигде, именно там вокруг понятия "тапас" вырос исключительно сложный комплекс представлений. Иначе говоря, лишь на индийской почве эта очень древняя и повсеместно распространенная магическая традиция достигла полного расцвета, не имеющая аналогов в мире.

Следует понять, каким образом тапас был усвоен йогой. (В "Йога-сутрах" содержится четыре упоминания о тапасе: II, 1, 32, 43; IV, 1.) Необходимо одно предварительное замечание: это ритуальное "воспламенение" не было присуще лишь аскетам и мастерам экстаза. Приношение сомы требовало от жертвователя и его жены исполнения дикши, ритуала освящения, состоящего из глубокой медитации, воздержания от половых сношений, поста, а также "тапаса"; этот ритуал мог продолжаться от одного дня до одного года. Приношение сомы являлось одним из важнейших обрядов в ведийской и брахманистской Индии, поэтому можно считать, что тапас был частью религиозной жизни всего индийского народа. Из этого, по-видимому, следует, что, с теоретической точки зрения, не существовало разрыва в преемственности между ритуалом, с одной стороны, и аскетико-созерцательными практиками, с другой: разница между жертвователем и тапасья на первых порах была лишь разницей в степени. Преемственность между ритуалом и аскетизмом также может наблюдаться повсюду; в христианстве, например, миряне и монахи читают одни и те же молитвы и следуют одному и тому же религиозному календарю, хотя степень их личного участия и неодинакова. Важно подчеркнуть, что, начиная с ведийских времен, в основополагающих концепциях было единство: тем самым мы поймем значение позднейшего индуистского синкретизма" во многом явившегося следствием ассимиляции и адаптации небрахманистских и даже неарийских религиозных ценностей.

Тапас, который производится, как правило, постом или терпеливым пребыванием в жаркую пору между нескольких костров, также приобретается и путем задержки дыхания. Задержка дыхания играет ритуальную роль начиная с периода брахман: во время рецитации, скажем, Гаятрастотры, следует останавливать дыхание ("Джайминия-брахмана", III, 3,1). Читатель вспомнит о том, что о дыхании упоминается и в "Атхарваведе". Более точные сведения дает Баудхаяна дхармасутра (IV, 1, 24), согласно которой "магическое тепло" производится путем задержки дыхания. (В "Мадджхима-никае", крупном подразделе буддийского Палийского Канона, передана та же традиция.) Мы видим, на что указывают все эти пассажи: для того чтобы посвятить себя приношению сомы, жертвователь должен практиковать тапас и стать "пламенеющим", испускать "магический жар", который всегда – знак преодоления человеческой обусловленности, знак отрыва от профанного. Но этот жар может быть равным образом произведен и через контроль над дыханием; в связи с этим уместно отождествить йогические приемы с ортодоксальными брахманистскими методами, а фигуру йогина сопоставить с тапасья; иначе говоря, здесь отчетливо предугаданы смелые параллели между ведийским жертвоприношением и техниками экстаза.

Возможно, подобные сопоставления обязаны своему появлению рассуждениям брахман о жертвоприношении. Едва ли нужно напоминать читателю о важности жертвоприношения в ведийские времена и после них. Оно было всемогущим. Сами боги существуют только благодаря ритуальным подношениям: "Ведь жертва была для тебя, о Индра, средством усиления... Жертва помогла твоей ваджре при убийстве змея" (Ригведа, III, 32, 12). Жертвоприношение – жизненный и духовный принцип всех богов, всех людей. Вначале боги были смертны (Тайттирия-самхита, VIII, 4,2,1 и т.д.); они стали могучими и бессмертными посредством жертвы; они живут дарами жителей небес. Но прежде всего, на уровне деятельности, жертва выражает "труды", желание переделать мир, соединить разбросанные члены тела Праджапати. Этот миф хорошо известен: когда Праджапати сотворил мир, части его тела "выпали из него", и боги "воссоздали его" (Тайтт.-брахм., I, 2, 6, 1 и т.д.). Праджапати воссоздан через жертвоприношение, причем это может быть понято в том смысле, что он создан вновь для того, чтобы космогония повторилась, чтобы мир мог существовать и продолжаться. Как замечает Сильвэн Леви, жертва не производится впервые, она продолжается: жертвоприношение никогда не должно прекращаться.

Этот парадоксальный смысл жертвы, объединяющий как бесконечную ее продолжительность, так и возвращение в первозданную цельность, к полноте Праджапати до его творческого акта, не затрагивает ее сущностной функции обеспечения "второго рождения". Инициатическая символика жертвы, по сути, выражается как половая и гинекологическая символика. Тексты прозрачно говорят об этом. "Айтарея-брахмана" (I, 3) детально описывает процесс подобной гомологизации: "Того, кого жрецы посвящают [в дикше], они вновь возвращают в состояние зародыша. Водой брызгают они; вода есть семя... Они приводят его к хижине для посвящений; хижина эта есть матка посвященного; поистине, так ведут они его в эту матку... Верхними одеяниями покрывают его; одеяние есть водная оболочка плода... На них набрасывают шкуру черной антилопы; плацента находится поверх оболочки... Он прижимает руки к телу; поистине, прижав руки, пребывает плод в чреве; с прижатыми руками рождается дитя... Скинув шкуру антилопы, опускается он в последнюю купель; так и младенцы рождаются свободными от плаценты; в одежде он опускается; так и младенец рождается с водной оболочкой".

Эта символика – не изобретение брахман. Повсюду в мире инициированный уподоблялся новорожденному младенцу, а в некоторых случаях хижина для посвящений рассматривалась как брюхо чудовища; вступив туда, кандидат оказывался "проглоченным", ритуально умирал, имитируя состояние зародыша. Целью жертвоприношения являлось достижение небес (сварга), вступление в сообщество населяющих эти небеса богов либо же обретение достоинств бога (деватма) после смерти, таким образом, здесь снова просматривается связь с фундаментальным понятием архаической инициации, которая производилась для того, чтобы гарантировать посвященным наиболее приемлемые условия пребывания в запредельном мире.

Скажем больше: инициация не сводится к ритуалу смерти и возрождения; она также включает в себя и тайное знание. Хотя брахманы сконцентрированы в основном на таинствах жертвы, знание тоже играет для них немалую роль. (Гинекологическая и акушерская символика инициации всплывала и в некоторых философских учениях. Сократ заявляет, что его миссия сродни услугам повивальной бабки: он высвобождает "нового человека", помогает рождению "того, кто знает".) "Тот мир принадлежит лишь знающим" (Шат.-брахм., X, 5, 4,16). В брахманах очень часто повторяется выражение "тот, кто знает это" (йа эвам веда). С течением времени "наука" жертвоприношений и литургических обрядов значительно утрачивает свою ценность, и на ее место приходит новая наука – знание Брахмана. Тем самым открывается путь к риши упанишад и, позднее, к учителям санкхьи, для которых наличие истинного "знания" вполне достаточно для освобождения. Ибо "утлые челны... суть эти жертвенные формулы", скажет "Мундака-упанишада" (I, 2, 7).

* Ярость, гнев, бешенство, жар и т.п. – соответственно на латинском, англосаксонском, немецком и греческом языках. – Примеч. пер.

Жертвоприношение довольно рано было уподоблено тапасу. Боги достигали бессмертия не только посредством жертвы, но и через аскетизм. В "Ригведе" (X, 167, 1) говорится о том, что Индра покорил небеса силой тапаса; подобные представления глубоко укоренились и в брахманах: "Боги обрели свои божественные ранги через аскезу" (Тайтт.-брахм., III, 12, 3, 1 и т.п.). Ибо тапас тоже есть жертвоприношение. Если в ведийском жертвоприношении богам предлагают сому, топленое масло и священный огонь, то в практике аскетизма им приносят "внутреннюю жертву", в которой физиология заступила место священных возлияний и ритуальных объектов. Дыхание часто отождествляется с "непрестанным возлиянием". Вайкханасасмартасутра (II, 18) упоминает пранагнихотру – т.е. "ежедневное жертвоприношение в дыхании". (В этом же произведении мы обнаружим уподобление физиологических функций и органов различным ритуальным огням, объектам, используемым в жертвоприношении и т.д. "Сам себя освещающий Атман есть жертвователь, интеллект – невеста, лотос сердца – веди (= жертвенник), волоски на теле – трава гарбха, прана Гархапатья, апана – Ахавания, вьяна – Дакшинагни, удана – огонь Сабхья, самана – огонь Авасатхья; таковы пять огней жертвы. Органы чувств: язык и т.д. – сосуды жертвы, объекты чувств: вкус и т.д. – субстанция жертвы". Прагнихотра также встречается в некоторых упанишадах, но в других значениях: см. Прагнихотра-упанишада, 3-4.) Понятие этой "внутренней жертвы" весьма многозначно, что позволяет даже самым независимым аскетам и мистикам оставаться в рамках брахманизма, а позже и индуизма.

Приведем один брахманистский текст, в котором пранаяма сопоставляется с одним из знаменитейших ведийских обрядов, агнихотрой (подношением, которое каждый домохозяин был обязан исполнять дважды в день – до рассвета и после заката): "Внутренняя агнихотра – так называют это. Поистине, пока человек говорит, то он не может дышать. Тогда он совершает подношение дыхания в речи. Поистине, пока человек дышит, то он не может говорить – тогда он совершает подношение речи в дыхании. Эти два бесконечных, бессмертных подношения он совершает постоянно – бодрствуя и во сне. Другие же подношения имеют конец, ибо они состоят из действий. И знающие это мужи, жившие раньше, не совершали подношения обычной агнихотрой" ("Каушитаки упанишада", II, 5).

Та же самая концепция, даже еще больше выраженная, встречается в "Чхандогья-упанишаде" (V, 19 – 24): истинная жертва состоит в приношении дыхания. "Кто совершает агнихотру, не зная этого, тот словно удаляет пылающие угли и совершает подношение на пепле". Эту форму жертвоприношения принято называть "жертвоприношением в уме". Однако мы предпочитаем именовать ее "ритуальной интериоризацией" ("внутренним ритуалом"), ибо, помимо мысленной молитвы, она подразумевает и полное отождествление физиологических органов и функций с космическими сферами и ритмами, что является всеиндийским мотивом. Зачатки подобной гомологизации можно найти уже в Ведах; однако, строго говоря, только в тантризме (и в основном из-за роли, которые играют в нем йогические техники) она обретет стройность системы.