Чтение онлайн

Основные направления ересей сложились в XII в., каждое, как правило, объединяло социально разнородные течения. Какое социальное строительство создало популярность альбигойской — катарской — церкви, из-за разгрома, учиненного в 1209–29 гг. в Лангедоке французским крестоносным воинством (здесь своя церковь была еще формой патриотического противостояния Галлии заложенному в темные века франкскому господству), и по усердию инквизиции остается скрытым, хотя катарская ересь широко разошлась по Европе. Но философский вопрос о природе Христа на принципах церкви «бедных мира» не отражался, в народном еретизме мистические основы легко замещали дуализм. Христианство в целом мистично, собственно мистическая линия в нем выделяется скорее формально, ее сила была в том, что реальное воплощение и страдание Христа теснее связывало человека с богом, чем мнимое. Такова была и церковная позиция. Уже поэтому не всякий мистицизм был антицерковным, но по сути — безусловно. И духовно, ибо, исходя из познания бога через самоотрешенную любовь к нему, допускал, что «по благодати» призвание на подвиг веры может снизойти на любого человека, с основами ее знакомого (по образу ап. Павла). И житийно, ибо ставил условием «вечного спасения» постоянную обращенность к богу, и добрые (божьи) дела для каждого. И познавательно, так как мыслил, что высшее знание путем озарения может быть дано и неученым людям. В логическом своем завершении он был отрицанием всей средневековой функционально-иерархической системы — церковной, феодальной, научной. В религиозных структурах — христианстве, исламе и иных, мистико-познавательная — интуитивная — струя (по выражению ак. Н. И. Конрада — сокращенный путь познания) порой на века опережает рациональную. Можно вспомнить предварение в XIV в. идеи машинного мышления Раймундом Люллем (ради проповеди христианства в Марокко, где он заработал «мученический венец»), идеи опытного познания — Роджером Бэконом. И гелиоцентризм: Коперник доказывал издавнюю для высших мистиков истину, известную ему из трудов мистика XV в., математика — и кардинала — Николая Кузанского. Но ранее солнце было на знамени чешского народного вождя Яна Жижки. Не из-за того ли (а не только потому, что в религиозных структурах по мере сращения священства с властью оно претендует владеть «окончательной» истиной и всякое новое знание принимает как посягательство на божеские свои полномочия) гелиоцентризм так долго оставался жупелом? Подвиг Жанны д’Арк нес отрицание феодальных функций. Основой ересей был мистицизм житийный, социально-этический: ожидание второго пришествия Христа обязывало его к действенности. На одной из громких инициатив виден принцип — обнищание «Христа ради» в миру и проповедничество без духовного звания: в 1179 г. лионский купец Пьер Вальд, бросив состояние и семью, обратился к апостольству — к евангельской проповеди. Призыв к обнищанию и к служению бедным обычно исходил от имущих и привилегированных и к ним обращался: это было актом перехода на позиции «бедных мира» (и потому отказы от ранга, состояния, брака, если не келейные, без вступления в монастырь, были подозрительны на ересь). Новой в данном случае была попытка помочь церкви снизу: вальденсы пришли за разрешением проповедовать к папе, когда право проповеди еще было монополией духовенства (монашество, кроме особых поручений, его не имело). Им как неучам проповедь запретили, породив этим упорную евангельскую ересь, точнее — потайную церковь, народную (и международную), со своими школами, с церковными соборами. Рядовые ее члены могли быть оседлы, владеть имуществом, поддерживая им неимущих, выполнять свои обязанности прихожан; возбранялись им большие должности, кровопролитие (Жанну д’Арк обвиняли в вальденстве, так как она сражалась, держа знамя: ей было воспрещено проливать кровь); условием апостольства были нищета, бессемейность, странственность. Ходили они под видом разносчиков, певцов, скоморохов (отсюда церковные постановления об этих профессиях). И известно, что распространяли «книжонки» (libelli). Но и переводы Библии — первый французский и, видимо, тот немецкий, который печатался в XV в., восходят к вальденсам. И еще черта: вальденсы строили не просто церковь «бедных мира» («бедными мира» было и монашество), а в основном «труждающихся и обремененных»; их последователи были в среде мелкого мещанства, мелких рыцарей, но более всего — в крестьянстве.

Особая роль в этом строительстве принадлежала современной Вальду другой фигуре — аббату калабрийского монастыря дель Фьоре Йоахиму (ум. в 1202 г.). Он дал теорию построения «царства мира», которая и была скрытой революционной программой следующих столетий, включая XVI в. Сам Йоахим исходил из краткости этого «царства» (начало его вычислив на 1260 г.) и из близкого затем конца света, но с традиционным хилиазмом его идея срослась почти сразу. Используя метод экзегезы, он разделил историю человечества по догмату о троице на три эпохи: ветхозаветную — бога-отца, выражавшего свою волю в материальной форме, эпоху женатых и рабского служения; новозаветную — бога-сына, когда истина открывалась в слове, знаке, символах, таинствах, которая была эпохой священства, церкви воплощенной (ecclesia carnalis) и послушания сыновнего; и на грядущую эпоху «духа святого» — церкви духовной (скрытой в Новом завете, а тем и в Ветхом, откуда название схемы — «Вечное Евангелие»), когда истина и воля божья откроются людям непосредственно, даже через ощущение. Последняя и будет «царством мира», эпохой монашества и свободы («дух святой» и есть «вольный дух», который «веет, где хочет»). Для третьей эпохи Йоахим выстроил социальную утопию — общества-церкви. Низшей ступенью в нем были женатые, трудящиеся на насущные общие нужды, живущие семьями, с некоторым имуществом, распределяемым общиной. Для прочих ступеней мистической иерархии, начиная с учителей, обучающих детей латинской грамоте и «Священному писанию», полагалось безбрачие, безымущественность, общежительство. На высших ступенях, включая наивысшего «отца духовного», были бездомные отшельники, пустынники. Власти вообще не мыслилось, науки тоже, таинства, обеты и пр., а значит церковь как институт отпадали (песнопения — для настроя к мистическому созерцанию — оставались). И надобности во всем этом не было, ибо управлял «дух святой», жизнь всего общества была подчинена познанию бога, восприятию его воли для сообщения ее — пророчествами, чудотворением и пр. — остальным из любви к людям. Преимущество в восприятии «божьей воли» Йоахим отдавал свободной от «буквы» душе (idiota dei, принятое Франциском Ассизским, который, конечно, грамотен был, даже на простенькой латыни писал). Отсюда пошла та бесписьменная (но по источникам отнюдь не бескнижная) культура, образцом которой была Жанна д’Арк, а также — множество визионеров, которых как возбудителей крестьянского движения тоже сжигали и ранее и после нее. Йоахим, сам крестьянский сын, и утопию создал по существу крестьянскую. Но в ту эпоху идея праведного строя определялась крестьянским идеалом. Не оспаривая предыдущего церковного развития (в том числе «Константинова дара»), Йоахим современный его этап признавал антихристовым и в ожидаемых гонениях на церковь последнего императора (тоже силы антихристовой) видел очистительную необходимость, но в конце второй эпохи ждал еще пресветлого главу церкви — с освобождением Иерусалима, обращением ко Христу большинства иноверных — иудеев, татар, сарацин. В догматические споры он не вдавался, еретиками для него были дуалисты. Действенность утопии Йоахима была в том, что пришествие третьей эпохи он не отлагал на одноактное свершение, считая, что она как бы прорастет и уже прорастает сквозь эпоху церкви воплощенной, знаменуя ее конец, по идее добровольный (в случае упорства Йоахим допускал насильственный). Теория его была известна прижизненно, осуждена как ересь посмертно. Сочинения его — среди них изобразительное «Древо жизни» — были как бы негласным фоном той мистически-просветительной письменности, которая бурно развивается с XIII в. Под его именем ходили пророчества, новые библейские толкования. Ибо воздействие йоахизма было огромным: дав систему, он вызвал нарастающую волну строительства «церкви духовной», различных ее звеньев, в разных направлениях, в сочетании с иными традициями. Сетка йоахимовой утопии могла бы дать ориентир в том несметном количестве еретических, околоеретических, полу- или почти ортодоксальных общин, братств, движений, коими пронизаны следующие столетия: амальрикане, францисканское, бегино-бегхардовское движение, Братство вольного духа, Братство общей жизни, Друзья божьи, лолларды, гуситы — самые известные примеры. Связь между ними мало прослежена, ибо и тогда была скрытой, смысл был в том, чтобы снизу «реформировать» — смыть или разом разрушить неправедную церковь, которая — с позиций общества-церкви — и была несправедливым социальным строем. Поэтому и революция имела (по определению Ф. Энгельса в работе «Крестьянская война в Германии») «характер реформации как единственно возможного популярного выражения общих стремлений», выход из этой схемы знаменовал конец Средних веков.

В высоком Средневековье до того обнаженного противостояния далеко. Римская церковь еще сохраняла способность разделять (и тем отчасти нейтрализовать) массовое мистическое напряжение. Не всякое религиозное строительство снизу принималось как ересь. Так в основе захвативших XII–XIII вв. внутригородских (коммунальных) революций была более или менее выраженная эгалитарная идея: добиваясь самоуправления, городская община мыслила себя как «справедливую» — христианскую — коммуну. Цеховая организация ремесла и купеческие гильдии, регламентация продукции, иерархия умения (ученик, подмастерье, после испытания мастер), регламентация цен, запрет рекламы, регламентация образа жизни, вплоть до одежд и пр. долженствовали обеспечить равные возможности заработка, взаимопомощь, стимулировать употребление средств на общественные нужды и строились на принципе религиозных братств — со святым патроном, своими статутами, общинными кассами и соответственно — школой: в Германии, например, с XIII в. наряду с приходскими и монастырскими появляются школы городские — с той же программой, но в ведении городского совета. Эти перевороты нередко низвергали власть церковных феодалов, но в ереси они, как правило, не обвинялись. Мутации «справедливых» коммун для больших городов известны. Функцию управления получал патрициат, т. е. в основном родовое местное купечество, державшее в руках внешнюю торговлю и быстро ставшее привилегированной кастой. Правление корпораций — цехов, гильдий — закрепляется за богатейшими семьями. Весь XIV и XV в. с переменными результатами идет борьба за власть между патрициатом и цехами (и их соревнование — облаготворить «коммуну» вкладами в строительство и украшение храмов, ратуш, укреплений, в школы и пр.), восстания городского плебейства — мелких ремесленников, мелких торговцев, подмастерьев, разного наемного люда против засилия тех и других, против налогов, за собственную цеховую организацию и т. д. Но это задевает лишь местную власть. Возникшую «снизу» погоню за «освобождением гроба господня» церковь разделяет, покрывая всеобщими отпущениями грехов движущие силы крестовопоходной эпопеи, чем немало объясняется множество примкнувших к ней подонков. Но то же давало выход народным поискам «земли обетованной»: почти до самого падения Латинской империи крупных народных восстаний на Западе не было. И строительству если не всеобщего «царства бедных», то островков его. Появившиеся к XII в. в этой связи монашески-рыцарские ордена в Иерусалиме римский престол берет в свое подчинение. Начинались они с нескольких человек, сперва для защиты паломников и ухода за больными, чтобы разрастись в международное движение смертников (смерть в бою за христианское «доброе дело» уже в «Песни о Роланде» открывает рыцарю врата рая). Тяга к такому смертничеству видна по тому, что в XIII в. — уже вне Палестины — для незнатных был создан особый орден «гладиаторов» — Меченосцев (по «Хронике саксов» 1495 г. купеческий). Социальный смысл у разных орденов был разный (и менялся по ходу времени). Но рыцарская идея древнее, чем рыцарское сословие. Как всякую большую идею, превратить ее в чисто классовую не вышло: рыцари подавляли крестьянские восстания — и ни одно крупное восстание крестьян без участия рыцарей не проходило. В орденских владениях находили прибежище строители «царства божьего» из людей простого звания (у Тамплиеров с житийным уставом). В данном контексте существенно библейское — книжное — самоосмысление этих орденов, у Немецкого простейшее — Маккавеи. Наиболее сложно оно у Тамплиеров — рыцарей храма Соломонова, который обозначал путь на небо. А этим связано с одной стороны со сказанием о св. Граале — особым сюжетом рыцарской поэзии, с другой — с апокрифом об отростке райского «древа познания добра и зла», посаженном в землю при смерти Адама: срубленный для строительства храма, но в него не вместившийся, он послужил для креста Христова и в начале «царства мира» зазеленеет (что смыкается с народным хилиазмом).

Утопия Йоахима была создана, чтобы поднять на ее строительство народные массы. Эту опасность и церковная и светская иерархии, которых она аннулировала, сознавали вполне. И все же Иннокентий III утвердил (тоже как инициативу снизу) 2 небывалых по уставу — нищенствующих и проповеднических — монашеских ордена, францисканский и доминиканский, оба с идеей «церкви духовной» прямо связанные, т. е. ввел в церковную систему звенья, ее отрицающие. Недаром парижское духовенство в 1250-х и 1270-х гг. оспаривало их право на существование, а особенно — на богослужение и исповедь. Правда, разрешая в 1209 г. проповедь Франциску Ассизскому, обнищавшему «Христа ради» из богатого купечества, Иннокентий взял клятву подчинения папе, Франциск, мечтавший о бездомном, безобетном, безымущественном братстве, только в 1223 г. пошел на монашеский устав, бросался своими руками разрушать орденские дома, вымолил стигматы распятия, рано умер. Доминик свой орден основал (в 1213 г.) под флагом борьбы с еретичеством, тогда — с катарами. Утверждение этих орденов (и их женских параллелей), с одной стороны, давало законный выход массовому рвению к нищете, аскезе, проповедничеству, к милосердным делам, с другой — ставило его под контроль. Обоим орденам местожительство было предписано в городах, где надзор за ними был проще. Сохранялась и подстановка монашества как «избранного народа» вместо «бедных в миру», которая была основной причиной дискредитации монашеского чина (монашеское состояние почиталось): случаи несоответствия поведения обетам давали лишь повод, по существу у монашества оспаривалась его избранность в пользу несущих трудовое тягло «бедных мира». Приток в оба ордена был огромный. Доминиканцы сразу взяли в свои руки учительство в науке (из них были Альберт Великий, Фома Аквинский, Люлль), францисканцы вопреки замыслу основателя тоже в нее включились (оставив имена Оккама, Роджера Бэкона и др). Из этих орденов вербовались миссионеры, из них же обычно назначались инквизиторы. И в каждом из них оставалась йоахистская, полу- или вполне еретическая струя. Оба они к белому — имущему — духовенству были враждебны, считая свой орден призванным заменить его. В XIII в. доминиканец Арнольд, объявив папу Иннокентия IV Антихристом, предлагал Фридриху II союз для уничтожения клира, который обвинял в «ересях» — грабеже бедных, налогах, пошлинах и т. п. (что могло быть перекинуто и на светскую иерархию). Среди францисканцев йоахистскую линию продолжали разных оттенков спиритуалы, из них был Дольчино — главарь крестьянского восстания 1304–07 гг. в Италии. Но спиритуалы часто сужали йоахистскую идею до собственно антицерковной, отождествляя наступление третьей эпохи с покорением церкви тем или иным властителем. Пророчество Дольчино связывало истребление духовенства, начало «царства мира» и пр. со штауфенской — для Италии гиббелинской — ориентацией на разных Фридрихов III из этого дома. Оккам свою антипапскую позицию в 1314–47 гг. опирал на императора Людвига Баварского (тему ангельского папы развивал Роджер Бэкон). Из осужденной в 1210 г. в Париже секты амальрикан, вскорости ожидавших эпохи, когда все станут «духовными», вышло пророчество, приписывавшее ту же миссию — расправу со священством, завоевание Иерусалима и т. д. — французским королям. На такой редакции йоахизма могли играть короли в интересах своего самовластья, но для них она была столь же опасна, как для церкви. Ибо был еще йоахизм народный. Не исключено, что в истоке части «справедливых» городских коммун была идея общества-церкви, для начала воплощенной, и на этом замершая. Чтобы увидеть ее в крестьянском движении, необходимо уточнить некоторые общие места.

Понятие нации у новых народов, частью — пришельцев в местах своего расселения, преимущественно связывалось с языком (отсюда долгая его нечеткость, например, в Англии, где с норманнского завоевания господствующий класс говорил по-французски, народный язык в парламенте был узаконен лишь в 1363 г.). Становление национального патриотизма обычно приписывается большим городам, их торговым связям, коим мешала феодальная раздробленность, феодализм считается силой антипатриотической. Но феодализм — не только феодалы, это и классовый их антагонист — крестьянство. Поэтому схема эта для Средних веков неточна. Городской патриотизм, порой героический, как правило, ограничивался «своей колокольней». В Италии, где развитие городов достигло наивысшего расцвета, национальный патриотизм (после вспышки его в Ломбардской лиге XII и XIII вв. против обоих штауфенских Фридрихов) в XIV–XV вв. был верхушечным. Попытки антифеодальных лиг между городами (Этьена Марселя во Франции в 1356–58 гг. или Городская война в Германии 1370–80-х гг., в 1381 г. объединившая города всего немецкого Юго-Запада) обычно кончались победой феодальных сил. Не просто потому, что каждый город блюл свои интересы в ущерб общим: город сам был феодалом по отношению к своей сельской округе. И это объединяло большие города с феодалами общим страхом — крестьянского восстания (традиция сказалась даже в плебейском парижском восстании Молотов 1382 г.: опоры в крестьянстве оно не искало). Участие крупных городов в строительстве абсолютной монархии (Франция, Англия) в той же мере диктовалось этим страхом, как и взрывами феодальной анархии (за которыми тоже стояла угроза крестьянского движения). В Германии союз городов с фюрстами в итоге Городской войны был вызван не столько военной победой князей (1388 г.), сколько тем, что в ходе войны выступили общие их враги — союзы крестьянско-рыцарские (пример: Дубинщики). Ибо большие города были богаты, а для крестьян как «бедных мира» богатство и было главной ересью (поэтому выстоял только Швейцарский союз, возглавляемый кантонами крестьянскими, в котором такого разрыва между городами и крестьянством не было: его в борьбе за независимость от Империи объединял не национальный стимул, а антифеодальный). Борясь в XIII–XV вв. со вспышками рыцарского разбоя, ни города, ни князья в различия между любителями легкой наживы и «справедливыми» лесными братьями, грабившими богатых для распределения между бедными, не вдавались. Страшнее было массовое крестьянское движение, почти неизменно принимавшее форму крестового похода бедных против богатства. Элементы этого видны уже в крестьянском первом крестовом походе 1095 г., на пути своем — в Трире, Кёльне — погромившем отнюдь не только еврейских богачей. Поэтому и альбигойские войны были так истребительны. В становлении национального патриотизма грань проложила середина XIII в.: по мере крушения Латинской империи Западная Европа оказывалась запертой в своих пределах, а вместе с тем — народное рвение к «земле обетованной». Судя по траекториям народных движений, с этого времени для крестьянства «землей обетованной», которую бог обещал ему в наследие как «бедным мира», становится своя страна, его крестовые походы против ереси богатства за свое «царство мира» теперь направлены на ее завоевание. Первый такой крестовый поход — восстание Пастушков в 1256 г. во Франции (прозвание, видимо, имело в виду бой отрока-пастуха Давида с великаном Голиафом, которого равняли дьяволу) — к йоахимову сроку наступления эпохи «духа святого» близок. Разделившийся в разных направлениях поход, видимо, должен был поднять на своем пути общую войну бедных на истребление «антихристовой церкви» — богатых, знати, духовенства. Знак, что он основывался на послании ап. Иакова (коему принадлежат слова о «бедных мира»), дает имя его вождя — монаха Иакова, пришедшего из Венгрии. Второе восстание под тем же названием вспыхнуло в 1320 г. Что французское крестьянское восстание 1358 г. Жакерия тоже было крестовопоходной ересью, основанной на том же послании, можно видеть по взятому восставшими прозвищу — жаки и определению их вождя — bonhomme — добрый человек, обычному для избранных в еретических сектах; королевские лилии на знамени жаков понятны, если вспомнить пророчество, прикреплявшее начало хилиастического царства к французским королям (мыслился ли при этом реальный король или — как призванный на эту миссию «духом святым» — вождь жаков Гильом Каль, неясно). Конечно, не все участники этих восстаний читали апостольские послания или это пророчество, но должны были быть среди них начетчики, и немало. С перенесением «земли обетованной» на свою страну связаны, видимо, и возвращение во Францию и гибель ордена Тамплиеров: в том, как они были разом схвачены в одну ночь 1307 г. по всей стране, по грубо сшитому обвинению, по поспешности расправ виден страх — Филиппа IV, знати, городских богачей. А чего они боялись, видно по тому, что народ собирал прах на месте казни Тамплиеров: этот союз был им страшнее всякого другого. Связь массового движения флагеллянтов 1260 г. в Италии с йоахимовым сроком «царства мира» отмечается, по сути оно тоже было крестовым походом за свою «землю обетованную», ибо смывало феодальный хаос, но здесь поход по истечении критического года заглох, далее давая вспышки в разных местах Европы. Та же идея в немецком крестьянском движении проявляется в 1283–85 гг. в возникновении самозванных Фридрихов II. Своей посмертной популярностью этот император был обязан не каким-либо своим достоинствам. Для нее нужно было, чтобы он умер. К тому же он оставил по себе шумную хилиастическую самопропаганду, которая после гибели династии (1254 г.) — ожиданиями его «второго пришествия» или воплощения в некоем Фридрихе III — муссировалась штауфенской (антипапской) партией, немецкой и итальянской. Вопрос, были ли эти народные Фридрихи самозванцами в точном смысле, не так прост: императоры были выборными, идея права народа низвергнуть не выполняющего своих обязанностей короля и выбрать любого «доброго христианина» в Германии жила с инвеститурного спора, Фридрихи эти вряд ли не были призваны «духом святым», право взять имя любого своего предместника было у папы, а крестьянский император мыслился как глава церкви «бедных мира». Главное же было имя: Фридрих и значит «царство мира». Судя по тому, что, наряду с тем Фридрихом, который в 1283–85 гг. выступал как император (и был принят рядом городов, даже во Франкфурте-на-Майне, куда в 1285 г. вызывал на суд императора Рудольфа Хабсбурга), в 1284 г. в Любеке, тогда же в Кольмаре появились другие Фридрихи, это имя служило призывом к завоеванию хилиастического царства. Поэтому с ними расправлялись не как с самозванцами, а сжигали как еретиков (так же было в 1295 г. в Эсслингене, в 1361 г. в Тюрингии). Прозвание первого из них — «деревянный башмак» — не личное, а крестьянский крестовопоходный сигнал, далее — просто башмак; возникновение его, вероятно, связано с первым крестовым походом (как символ пешего «войска Христова», в отличие от конного, рыцарского), снова он всплыл в крестьянских движениях XV в. и в заговоре Башмака. Башмак — знакопись, доступная неграмотным, идея «царства мира» как царства бедных предполагает чтение (и вряд ли этимология немецкого Bauer — крестьянин от латинского pauper — бедный, отмеченная во время крестьянской войны 1525 г., не родилась веками ранее). Роль городов в становлении национального патриотизма была более пассивной. Прежде всего: это были города своей «земли обетованной» (четко у таборитов: Иерусалимом была Прага), их древность, красота, слава становились элементами национальной гордости. И по объективным причинам: города теперь стали главным убежищем от крепостной зависимости, чем отчасти объясняется бурное их развитие с этого периода и скопление в них того внецехового слоя, дешевый труд которого был основой первичной рационализации ремесла и попыток организовать его по мануфактурному типу в отдельных центрах в XIV в., а также того обострения внутригородской борьбы, каким характерен этот век. И города становились центрами межсоциального осмоса, продолжавшего единство средневековой культуры: при всех различиях сословных прав, одежд, церемоний, при всех социальных противостояниях, проводить в ней социальные разграничения приходится с осторожностью, одни и те же тексты, идеи, образы могли быть достоянием всех сословий, мироощущение в целом диктовалось народной волной, по-разному социально преломляемой, определяющим его фоном становится мистицизм (это в межнациональном плане, свидетельство — готика, с XIII в. ставшая всеевропейским стилем). Положение меняется лишь с распространением Ренессанса в узком смысле — как культа античного знания, классической латыни, подражания античности, по существу урбанистической, который народным стать не мог (а была в нем струя антинародная: неозакрепостительские поползновения с XIV в. обосновывались римским — рабовладельческим — правом).

Смертельный удар ореолу папства и Рима нанесло то же XIV столетие: похищением из Рима папы Бонифация VIII посланными французского короля Филиппа IV в 1307 г. началось так называемое «Авиньонское пленение» пап — французская попытка «третьего Рима». Папы из римского института стали орудием французских королей. Нарушилось равновесие феодальной Европы, Филипп метил на императорскую корону, но ни он, ни его преемники избрания в немецкие короли не добились. Было обратное: когда папа Иоанн XXII отказался утвердить избранного в 1314 г. немецкими князьями Людвига Баварского, рейхстаг заявил, что по своем избрании немецкий король императором становится и без папской санкции, немецкое духовенство «низложило» Иоанна XXII как еретика (это обосновывал крупнейший философ из спиритуалов англичанин Оккам); поход Людвига в Рим и избрание «подлинного» папы для его коронования сперва имели в Италии успех, сорванный попыткой Баварца обложить налогом римлян. За 23 года его императорства, папского интердикта и пр. в немецком духовенстве укоренилась отграничительная от папства струя. Преемник Людвига с 1447 г. — Карл IV, чешский король, конфликт с папой снял, закрепил «Золотой буллой» статус Германии как федерации равноправных княжеств и имперских городов и порядок императорских выборов назначением семи курфюрстов (с решающей ролью архиепископа Майнцского и чешского короля) и более занимался устроением своего королевства: основал Пражский — первый в Империи — университет, начал создавать свод чешского права и т. д., т. е. выводил Чехию на первое место среди имперских земель, под конец купил императорство для сына своего Вацлава, при котором и началось учительство Яна Гуса, им — как основа собственной церкви — поддержанное. Развивалось оно на фоне сгущавшейся феодальной реакции — похищения Вацлава магнатами, избрания в императоры брата его Сигизмунда в 1410 г. (с временным трехкоролевьем в Империи), папского интердикта и пр. с одной стороны, национального подъема в Чехии — против немецкого засилья — с другой. Преемственность Гуса от поколения, ранее проповедовавшего в Англии народную церковь, подчиненную светской власти, Виклифа (на том этапе тоже поддержанного английским парламентом и королем) известна. Учительство — в обоих случаях требовавшее перевода Библии на народный язык, поначалу социально умеренное. Но социальная ситуация в Англии была раскалена. «Авиньонское пленение» дало новый стимул к возобновлению вековой династической борьбы за соединение Франции и Англии под одной короной, английские короли не менее французских хотели взять папство в свою власть: в 1337 г. началась Столетняя война. Если была при этом цель — отвлечь народное брожение в другое русло, достичь ее не удалось, последовали «рабочие законы» 1349–61 гг. (они воспрещали неимущим покидать работу и приход, запрещали бродяжничество и нищенство, являвшиеся также видом социального протеста и формой бытия народных проповедников: под «дерзкими нищими», видимо, подразумевались бегхарды). А Виклиф проповедовал по сути йоахимову «церковь духовную», был вдохновителем лоллардов — проповедников того же в народном варианте, которые стали организующими звеньями вспыхнувшего в 1381 г. крестьянского крестового похода на Лондон — восстания Уота Тайлера; идеолог восстания — Джон Болл проповедовал царство «труждающихся и обремененных» на мотив «когда Адам пахал, а Ева пряла, где был господин?». В Италии с «Авиньонского пленения» пап национально-патриотическое самоутверждение по отношению к «варварам» приняло форму той тоски по древнеримскому могуществу, которая и была толчком к Ренессансу в узком смысле. Но попытка Риенци объединить города Италии вокруг возрожденной им в 1347–54 гг. на античный лад Римской республики была столь же беспочвенной, как и надежды части гуманистов обрести «собственного» «римского» императора в лице кого-либо из местных тиранов, кондотьеров, иноземных князей и королей, наводнявших Италию, усугубляя здесь рядившийся отныне в античность, но вполне феодальный хаос. Возвращение папы в Рим в 1377 г. не могло восстановить даже видимости равновесия в католическом мире: после его смерти были избраны два папы — в Авиньоне и в Риме, и это продержалось почти 40 лет. Римские папы поневоле ориентировались на Германию. На этом она отчасти выиграла: в 1378 г. был утвержден Кёльнский, а за ним и другие немецкие университеты. Но теперь римские папы в большинстве мыслили себя итальянцами, возродителями римского могущества, видели в Германии римскую провинцию, источник средств на свою итальянскую и международную политику, на украшение Рима и пр. Церковь Германии как «Римской империи» была прямо подчинена папской Курии, без права собственных синодов, страна принимала на себя произвольную тяжесть ее поборов. И Германия кишела строительством «церкви духовной». То тут, то там горели на кострах его участники и проповедники — из низшего священства, монашества, мирян всех сословий. В Богемии после папских интердиктов гуситство становится открытым общенародным движением. Когда на этом фоне переизбранный за скандальную жизнь римский папа отказался уйти со сцены, и пап в католической церкви стало три, в духовенстве поднялось движение за созыв вселенского церковного собора, чтобы при участии светских властителей противопоставить народной реформации реформацию сверху (в которую разные деятели вкладывали различное содержание). Два огромных международных съезда один за другим состоялись на немецкой земле. Констанцский собор в 1414–17 гг. и Базельский в 1431–49 гг., оба уже при жизни Гутенберга. Первый при участии императора Сигизмунда, кроме того, что низложил всех трех пап и избрал нового, ознаменовался сожжением Яна Гуса — он ехал на Собор в надежде убедить церковь в истинности своего учения — и последовавшего за ним Иеронима Пражского, что подготовило революционный взрыв в Чехии в 1419 г. (тогда чешская корона по смерти Вацлава переходила к Сигизмунду). Перед вторым гуситская проблема стояла иначе: в 1420–31 гг. пять раз феодальные крестоносцы во главе с императором бежали от богемского народного войска, рейды (тоже крестовые походы) таборитов в немецкие земли развязывали крестьянское движение. Это была сила, с которой приходилось считаться: Собор подписал соглашение с правым крылом богемских еретиков — чашниками в расчете углубить наметившийся раскол гуситской революции, противопоставив чашников (в основном зажиточных горожан и чешское дворянство) таборитам (крестьянско-плебейскому крылу движения). Последнее, как известно, удалось: далее война шла между чашниками и таборитами, разгромленными в Чехии в 1437 г. (не в Словакии, тогда венгерской, где восстание разгорелось в 1446–58 гг.). Но Базельский собор заседал 18 лет не по этому поводу: уже в Констанце Собор был объявлен выше папской власти, что должно было ограничить ее произвол, в частности, при поставлении духовных сановников. Базельский собор начался конфликтом с папой Евгением IV, отказавшимся признать верховенство Собора, с мистическим обоснованием коего (и с отрицанием подлинности «Константинова дара») выступал Николай Кузанский, реформационный лагерь поддерживал даже Эней Сильвий Пикколомини (гуманист, будущий папа Пий II), но после разрыва Собора с Евгением IV многие его члены, в том числе Кузанец, в 1438 г. последовали за папой — на Флорентийский собор: теснимый турками византийский император в надежде на помощь Запада искал унии церквей (к 1443 г. она была принята). Базельский собор тем временем левел по составу и реформистским позициям. Главную роль здесь играли доктора канонического права, искавшие в нем оснований для ограничения папской власти, но без единства: споры доходили до драк. Работа Собора была организована по нациям, и немецкое духовенство, вырвавшее у папы значительные для себя уступки, выдвинуло проект, превращавший «Священную Римскую империю» как бы в федерацию «Священных Римских империй» — немецкой нации, французской, английской и др. Для Германии он был патриотическим, так как имел в виду отстроить ее от интересов римской Курии. Для «реформации» Священной Римской империи германской нации был в 1437 г. созван рейхстаг под председательством императора Сигизмунда, на коем был установлен свой центр в Нюрнберге (ранее им номинально был Рим). Смерть Сигизмунда прервала эту затею. Избранный в императоры в 1440 г. Фридрих III (Хабсбург) в 1446 г. заключил конкордат с папой, сводивший для Германии на нет все достижения Базельского собора, который в 1449 г. завершился избранием нового папы — Николая V, незнатного и небогатого ученого итальянского книжника. На краткий его понтификат пришлось падение Византии. При нем и при Каликсте III немецкие реформаторы еще могли питать базельские иллюзии, с интронизации Пия II (представлявшего римско-державную струю итальянского гуманизма) папство требованием безусловного повиновения переходит в наступление при поддержке императора и согласии феодальных сил, возглавляя их консолидацию против главной угрозы феодальному строю — крестьянской революции. Когда Энгельс в «Крестьянской войне в Германии» говорит о революции буржуазной, он имеет в виду не реформизм городов, основанный на начальном развитии частного предпринимательства, которое и в XVI в. вполне умещалось в рамки феодального уклада и строило на нем свои прибыли. Буржуазной революцией для того периода было освобождение крестьян от господствовавшей формы внеэкономического принуждения — от крепостной зависимости (на Западе она выражалась в прикреплении крестьянина к земле, за которую он нес повинности; личной собственностью феодала, как в России, он не стал, хотя стремление к этому идеалу у части феодального класса в XIV–XVI вв. было), без него не было основной предпосылки буржуазного развития — массового обезземеления, свободной продажи труда. Этого объективного закона в Средние века, когда волны крестьянских восстаний против «антихристовой церкви» — богатых, знати, попов — сотрясали основы феодального строя, никто не чаял. Чаяния принимали форму строительства «церкви духовной», до поры скрытой, в восстаниях — воинствующей, что наиболее явно у таборитов: каждый «брат» был священником (отсюда взаимное причащение), имущество распределялось общиной. Ян Жижка, видимо, считался «отцом духовным» (поэтому взятое после его смерти прозвание — «сироты»); выдача хилиастов пражскому епископу говорит, что у движения были еще и иные идейные корни (в целом оно одевалось в иудейское восстание против римлян, как в XVII в. английская революция). Чашники строили то же в умеренном варианте: сохраняя священство, требовали уравнения с ним мирян в причастии вином — чашей — и в праве проповеди (а вместе с тем — секуляризации церковных земель). Дело идет об открытой ереси, и видно, что под знаменем гуситства вышли на поверхность не только социально, но и мистически разные течения, многослойная и скрытая традиция. Известно, что в таборитских отрядах сражались венгры, немцы, поляки, даже русские (Иероним Пражский проповедовал в Новгороде, Пскове, Вильне, Могилеве), среди проповедников в Чехии были немецкие (Николай Дрезденский): борьба чешского народа за свою «землю обетованную» была как бы «горящей точкой» межнационального строительства «церкви духовной» (то же в умеренном варианте чашников), что хорошо понимали его противники: «богемская чума» — гуситство в XV в. становится главным их пугалом.

Принцип этого строительства был в том, «чтобы мирской человек стал духовным», основная его форма — мистические братства разных градаций в миру, из коих наиболее скрытой осталась низшая ступень — брачная, т. е. как раз та, которая могла играть организационную роль в народных движениях. Традиция братств как просветительной и житийной организации мирян при монастырях, приходах и т. д. в Западной и Центральной Европе была искони. Новым было их превращение (конечно, не всех) в звенья антицеркви. Отличительный признак ее — братства (и сестринства) монашествующих и обнищавших в миру, бравшие на себя, кроме мистически-созерцательного самосовершенствования, — условия «церкви духовной», все ту же миссию добрых дел, а значит и проповедничество. Высшие ступени, как правило, держались в тайне, прочие с переменным успехом балансировали на зыбкой границе между ересью и ортодоксией, часто включая священников — законных проповедников, нередко кончавших костром, как и незаконные. Из наиболее известных международных движений этого типа, точнее — разновидностей одного движения (по сути неотличимых от подобных иного названия) — лолларды в конце XIII в., бегинство и Братство общей жизни в XIV в. — возникли в Империи, в Нидерландах. Первое стало вполне еретическим, второе после разгрома (в Голландии вместе с пантеистическим Братством вольного духа, представлявшим, видимо, высшие мистические градации) в последней трети века было узаконено на тех же условиях, как тогда же Братство общей жизни — сохранение имущественных прав, свобода выйти из сообщества, трудовое самообеспечение, запрет нищенства и изустной проповеди. Всякое учительное братство предполагало книгописную деятельность. Бегинство более известно делами милосердия — уходом за больными, обучением грамоте и др. У братьев общей жизни положение особое: им по уставу было дано право проповедовать — «не словом, но пером», т. е. переписывать и распространять книги — душеспасительные, библейские. Это и было видом заработка братских и сестринских общин, наиболее отвечавшего их отрешенности от «мира». Свою книгописную деятельность они расценивали как предпочтение «спасения ближнего своему спасению» (с позиций мистического созерцания бога жизнь деятельная была жертвенной), дабы через просвещение приблизить их к тому добру (оно же бог), к коему стремились для себя. Вряд ли она была единственной: в Братство шли горожане разных слоев, общинный труд которых приходилось приспосабливать к их ремеслу. Можно ли видеть в обозначавшей Братство гравюре (известна с 1460-х гг.) с изображением жатвы и молотьбы — признак, что были общины крестьянские, или символ евангельской притчи, остается открытым. Движение братьев общей жизни, начавшееся в Голландии (первая община в Девентере), захватило Бельгию и особенно Германию. Добился его узаконения как вида devotio moderna — новейшего благочестия — под конец своей жизни Геерд Грооте (ум. 1384 г.), сперва выступавший как антиклерикальный проповедник, затем, «своих не познаша», — в качестве «молота еретиков» по отношению к Братству духа. Тем не менее Братство общей жизни оставалось околоеретическим (о нем вставал вопрос на Констанцском соборе, но был отбит) и легко могло быть прикрытием для еретических групп. Тем более, что одной из аскетических крайностей, а скорее — предосторожностей его устава была анонимность, не обязательная, но открывавшая трудноуловимые просторы их книгописной (а затем книгопечатной) деятельности. По месту своему в «церкви духовной» братские общины должны были стремиться к низовой пропаганде, но известны они в более академическом плане: выработкой латинской версии Библии — в Девентере, в Мюнстере, устройством школ, дававших добротную латинскую подготовку (так учился сын рыбака Николай Кузанский, позднее — Эразм Роттердамский), и т. д. Что касается более массовых форм мистического просветительства, сам принцип анонимной проповеди пером делает продукцию этого братства неотличимой от иных направлений и оттенков общей религиозно-просветительной волны, от которой и светские скриптории не отставали (в Германии наиболее известен скрипторий Дибольда Лаубера, работавший в Хагенау в 1413–27 гг., как считается, на местную знать, исключительно народноязычный; среди прочего он дал иллюстрированный список немецкой Библии). Связано ли с деятельностью Братства (или сходных объединений мирян) распространение лубочных религиозных картинок и блокбухов, первый и наиболее интенсивный ареал которого — в Нидерландах и по течению Рейна — совпадает с областью наибольшего распространения братских общин, не установлено.

Чтобы провести грань между католическим каноном той эпохи и еретической или околоеретической проповедью, нашему времени, как правило, недостает знания ударных пунктов, которые отличали еретизм (кроме случаев, когда это сделали инквизиторы тех дней), той идейной нагрузки, какую тогда несла символика религиозных изображений и текстов. Задача эта тем трудней, что отрицание церковного института заключалось не столько в разоблачительстве (которое и иерархами часто поощрялось и подхватывалось). Принцип, «чтобы мирской человек стал духовным», должен был «снять» церковный институт, приобщив мирян к духовному знанию, начиная с тех книжных его источников, чтение которых было репертуаром духовенства и монашества. Ересью в это время часто было не что, а кто читал. В 1210 г. Парижский университет запрещает переводить теологические сочинения на народный язык. О переводах Библии речь шла выше. В обход запрещений люди всякого звания рвутся учить латынь. В 1400 г. в Англии для мирян за чтение Библии вводится смертная казнь. Дело идет, конечно, не о чтении светской знати, пока оно не переходило в действие (Генрих V в 1417 г. изжарит лорда Олдкэстля не за Библию, а за покровительство лоллардам). Вопрос о чтении Библии «простыми» мирянами как основе «церкви духовной» во весь рост встает в гуситской революции. Надо оговорить: под Библией в таких случаях не всегда разумеется библейский свод в целом, хотя народные движения показывают его проникновение в народные толщи. В Средние века, когда первичное обучение начиналось с латыни, пассивное ее знание, если был стимул, могло быть и в крестьянской среде (не зря английские «рабочие законы» XIV в. запрещали обучать в школах крестьянских детей). Религиозная форма крестьянского движения всегда влечет за собою крестьянское книгописание. Но переписывание Библии требовало долгого труда, и скрыть ее, даже в общинном пользовании, было трудно. Были в Библии свои «ударные» пункты: в немецком переводе sancta rusticitas Иеронимова предисловия звучит heilige Bauernschaft — святое крестьянство (а долг защищать церковь мог обернуться против церковного института); Апокалипсис — источник хилиазма; Псалтырь — прямое обращение к богу помимо священства; Бытие и ряд других. Но главное — Евангелия и апостольские послания. Самой распространенной формой их бытования среди мирян были богослужебные чтения (священство пользовалось миссалами). Начало их — «Ночь прошла, а день приблизился. Итак, отвергнем дела тьмы и облечемся в оружие света» (точнее: «будем делать дела света»; из послания ап. Павла к римлянам) для той эпохи звучало как революционный призыв. Осудившие Христа иудейские священники превращались в епископов, новозаветные события, страдания Иисуса, христианских мучеников становились сегодняшним днем. Символически-сопоставительные толкования Ветхого и Нового завета толкали распространять символику на исторические и современные сюжеты (не был ли, например, излюбленный сюжет лубочной гравюры — св. Христофор, великан, переносящий младенца-Христа через реку, символом народного движения?). Но и кроме Библии: с популярностью «церкви духовной» нарастает слой религиозно-просветительной письменности, частью народноязычной или переводной, от элементарной до высокомистической, часто без прямой антицерковной окраски. Распространение этой книжности среди мирян говорит о потребности в знании и просвещении, но специфически для Средневековья — познании и просвещении религиозном, в конечном итоге сходившемся на Библии и захватившем (частью как мода) и обеспеченные и привилегированные слои.

Первая половина XV в. была для Запада клубком социальных и идейных потрясений. Гуситство, в Чехии бывшее знаменем народной революции, стало всеевропейской ересью, и задача борьбы с ним ставилась в европейском масштабе. Базельский собор с его попыткой ввести для церкви вместо абсолютного ограниченно монархическое устройство, на 18 лет ставший средоточием реформационных, в частности, немецких чаяний; церковное двоецентрие в результате его разрыва с папой; объявление имперской реформации. Народно-патриотическое (идейно невыясненное) движение во Франции, знаменьем которого была Жанна д’Арк, ее гибель в 1431 г. Народно-освободительная война швейцарских кантонов против хабсбургского владычества; вспышки крестьянских волнений по всей Германии. Нависшая над «вторым Римом» турецкая — мусульманская — угроза; уния с греческой церковью. Клубок событий, прямо сказавшийся на книжном мире. Не в сторону его обновления. Спор шел о церковном устройстве — и поднимались труды «отцов церкви», источники канонического права и, конечно, библейская традиция. Спор шел о социально-правовом строе — и разрабатывались источники права римского. Оба международных съезда, на которых преобладали люди книжной образованности, превратили — Констанцу на время Собора, а Базель напрочно в центр книжной торговли и книгописания. О Констанцском соборе известно, что прибывшие на него в роли папских секретарей итальянские гуманисты разыскивали в окрестных монастырях, увозили или копировали древнейшие — IX–X вв. — списки античных авторов. Конфронтация с итальянским гуманизмом способствовала обновлению ценности классического наследия, уния церквей — греческих интересов в самой Германии. Школьные учебники, университетские книжные комплексы менялись мало, острота идеологической ситуации лишь усиливала тягу к латинскому знанию, хотя бы пассивному, поскольку оно открывало путь к источникам знания духовного. Так в книжности ученой и общеобразовательной. Потребность утвердить место, миссию своего народа в историческом процессе актуализировала исторические сказания, в том числе троянские, в частности «Троянскую историю» Гвидо де Колонна, служившего при Фридрихе II и потому зачислившего немцев в ахейские союзники (что противоставляло их римлянам, франкам, чехам и др., возводившим себя к троянцам); проще всего это было для итальянцев, черпавших в римской истории, которая, однако, была и трамплином для самоутверждения прочих «наследников Империи». Жития святых, включавшие местные легенды и чудеса, отчасти служили тому же. Распространение богемской ереси вызвало не только множество противогуситской, но и еретической книжности, в которой новых сочинений тоже было немного, в основном — тексты библейские, апокрифы, частью — поновленная антицерковная письменность разных времен с инвеститурного спора. В 1440 г. Лоренцо Валла пустил в свет свое доказательство поддельности «Константинова дара». В связи с богемской ересью ареной борьбы были богослужебный ритуал и литургические книги. В целом это был массовый взрыв и в книгописании тоже.

Письменность любого развитого общества книгой в собственном смысле не исчерпывается. В нем всегда складывается разнообразный контингент официальной и актуальной информации. Регламентация деятельности управленческого аппарата и денежного обращения, сообщения политических новостей, происшествий, идеологических установок (пример: папские буллы), воззвания к крестовым походам и пр., если предназначались для общего ведома, не только оглашались (для чего латинские тексты переводились на народный язык), вывешивались — в церквях, при входе в ратуши, но порой и продавались переписчиками в свою пользу (практика продажи индульгенций была официальной). Значение такой информации было именно в единовременности и множественности ее распространения, а в острых социальных и политических условиях она сама становилась орудием борьбы. (Так, среди прочих устрашающих мер — папских отлучений, интердиктов и т. п. было послание от имени Жанны д’Арк, незадолго до ее плена угрожавшее таборитам в связи с их рейдами в немецкие земли.) И тогда эта письменность смыкалась с памфлетами другого рода, коих тогда более всего возникало по ходу гражданской войны в Чехии (воззвания таборитов тоже расклеивались по стенам домов и в людных местах), но также в период Базельского собора в связи с «реформацией» церковной и имперской. Массово и единовременно нужной была также информация календарная — астролого-астрономические прогнозы на грядущий год (расчеты солнечных и лунных затмений, подвижных церковных праздников, предсказания погоды, урожая, медицинские советы в связи с сочетаниями созвездий и пр.). Так средневековый мир, хотя альфой и омегой его книжной культуры была Библия, и изначально и в ходе своего остроконфликтного социального, национального, идеологического развития накапливал в связанных латинским наследием Западной и Центральной Европе различные комплексы более или менее единовременно нужных многим универсально и местно значимых текстов. Каждый социально-идеологический кризис был и ступенью в расширении социального ареала чтения. Ко второй трети XV в. и этап универсального программирования письменности (университеты, цензура, разной принадлежности низшие и средние школы) с одной стороны, с другой — этап книжности отчасти или полностью контрпрограммной (проповеднических орденов, духовно-строительных братств, еретических сект) насчитывал около двух столетий, народные движения с интернациональной национально-патриотической идеей — тоже. Скриптории разного типа, но сходной организации труда, международная книжная торговля тоже сложились много ранее. Но в обозримое единство все это связалось в одном месте благодаря церковным соборам, особенно в Базеле, где были представлены и все идейные направления, и книжный спрос, и памфлетная письменность, как некая шахматная доска, на которую предстояло вступить Гутенбергу.

Идея тиража не могла возникнуть без некоторой типизации книжной продукции в допечатный период. В отличие от относительного единства облика раннесредневековой книги — каролингского, романского (с вторжением резко отличных, как, например, ирландского) — с высокого Средневековья он все более разнообразится национальными и местными особенностями, а также назначением, читательским адресом и т. д. Национальные и местные черты, несмотря на международную обращаемость списков (кроме латинской, были еще языковые общности — германских языков, французского — в основном среди господствующих классов Англии, Бургундии, в государствах крестоносцев и др.), с этого периода отчасти культивируются, особенно в письме, что отражало общий процесс (см. гл. I). С распространением с XII в. на Западе готического письма (характеризуется угловатостью, сжатостью, в классической готике — вытянутостью кверху) и в XIV в. полуготического (более скругленного), допускавших вариантность начертаний, в том числе за счет искусства писца, многообразие книжных почерков нарастает, от него и пошло множество колыбельных шрифтов (единообразие письма гуманистического — преемника каролингского, коему предстояло стать образцом для шрифтов типа антиквы, чтобы вместе с изданиями античных текстов занять свое место в печати XV в., в допечатную эпоху было изыском собственно гуманистических кругов, сперва итальянских).