Юго-запад
Шрифт:
— Чье хозяйство?
— Мазниковцы, товарищ гвардии полковник! — козырнув, весело ответил солдат.
«Мазниковцы, — повторил про себя начальник политотдела, — Помнят своего командира... Был бы он жив.., — У него перехватило дыхание. — Мазниковцы... Память».
— Штаб бригады далеко?
— Где-то здесь, товарищ гвардии полковник. Сейчас мы по указочкам пошукаєм.
Гурьянов развернул папку, озаглавленную «На подпись», и начал не спеша, лист за листом, читать все, что приготовили для него кадровики. С бумаг вставали перед ним десятки фамилий, скупые описания будничных боевых дел солдат, сержантов и офицеров. И все это воскрешало в памяти командира корпуса каждый день боев и там, западнее Будапешта, и здесь, в лежащей на правом берегу Дуная Буде. На некоторых наградных листах после краткого рассказа о воинском подвиге стояла приписка: «Погиб смертью храбрых в бою у населенного пункта Замоль... », «... у господского двора Петтэнд», «в боях за освобождение Буды». Мелькнула фамилия Мазникова.
«Мазников Иван Трофимович, гвардии полковник, командир гвардейской механизированной бригады.. »
Гурьянов вздохнул и стал читать представление к награде: «... Своей личной отвагой и мужеством гвардии полковник И. Г. Мазников показывал образец выполнения воинского долга. Вверенная ему часть проявила массовый героизм во время боёв у населенных пунктов Гардонь, Киш-Веленце, Каполнаш-Ниек и непосредственно в Буде. Был смертельно ранен, руководя подготовкой штурма горы Геллерт... Достоин посмертного присвоения звания Героя Советского Союза».
Гурьянов подписал бумагу, которая теперь должна была пойти выше, в штаб армии, и на минуту задумался. «Эх, кадровики! Нe так, не такими бы казенными словами рассказать об этом человеке! » Он перевернул другой листок. Опять приписка: «Погиб при штурме вражеских укреплений на горе Геллерт..» Вот она, цена той тишины, которая стоит сейчас над Будапештом!..
В дверь тихо постучали, и Гурьянов, поморщившись, недовольно поднял голову;
— Да, прошу!
Вошел начальник политотдела. Его лицо было торжественно-сияющим.
— Включайте радио, Иван Никитич! Приказ. Я был у связистов, услышал позывные и — к вам. Полагаю, Будапешт!.,
Трофейный, исправленный штабными радистами «телефункен» стоял на тумбочке рядом со столом, и Гурьянов, не поднимаясь, повернул черную круглую рукоятку. Шкала вспыхнула золотисто-алым светом. Послышалось шипение, хрип, свист. Генерал тронул вторую рукоятку, в комнату на мгновение ворвались резкие звуки джазовой музыки, потом обрывок английской фразы и наконец — знакомый, мощный голос московского диктора:
— Говорит Москва!..
Гурьянов встал.
— Приказ Верховного Главнокомандующего. Тринадцатое февраля тысяча девятьсот сорок пятого года...
— Будапешт! — уверенно сказал Дружинин, когда диктор назвал фамилии сразу двух командующих фронтами — маршалов Малиновского и Толбухина.
«... Войска Второго Украинского фронта при содействии войск Третьего Украинского фронта после полуторамесячной осады и упорных боев в трудных условиях большого города сегодня, тринадцатого февраля, завершили разгром окруженной группировки противника в Будапеште и тем самым полностью овладели столицей Венгрии городом Будапешт — стратегически важным узлом обороны немцев на путях к Вене.
В ходе боев в городе Будапеште войска Второго Украинского фронта взяли в плен более ста десяти тысяч солдат и офицеров противника во главе с немецким командующим будапештской группы войск генерал-полковником Пфеффер-Вильденбрухом и его штабом, а также захватили большое количество вооружения и различного военного имущества... »
«Ну вот и конец! » — подумал Гурьянов. Странно, но вместе с огромной, переполнившей его радостью где-то в самой глубине души всколыхнулось на минуту неопределенное чувство, чем-то похожее на грусть. Он уже как-то привык к этому слову — «Будапешт». Теперь наступила пора расставания.
— Поздравляю, Иван Никитич, — чуть дрогнувшим голосом сказал начальник политотдела, взяв в свои большие теплые руки руку генерала. — С победой! А салют-то, салют-то какой! Двадцать четыре из трехсот двадцати четырех! Куда ж теперь дальше? На Вену?
— Куда прикажут. На Вену так на Вену. На Берлин так на Берлин!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
МАРТОВСКИЙ ВЕТЕР
Весна в Задунайщине началась туманами и дождями. Первая неделя марта почти везде согнала зимние снега, оголила черные пологие холмы вокруг Балатона, заболоченные берега озера Веленце, скудные лесные посадки вдоль старых оросительных каналов Шарвиз, Капош и Елуша. Почернели мокрые дубовые рощи, обнажились виноградники, сады, пустые, холодные поля.
Окопы и траншей, дзоты и блиндажи заливала вода. Измокшие и продрогшие солдаты первых эшелонов завидовали тем, кто мог провести ночь под крышей или в кузове автомашины. Дежурные наблюдатели, стуча зубами от холода и сырого ветра, докладывали по телефону о поведении противника, и в этих докладах не было пока ничего примечательного. Передний край жил самой обычной будничной жизнью: короткие перестрелки, осветительные ракеты, озарявшие низкое, набрякшее дождем небо, иногда по ночам — вылазки поисковых групп.
Но в тылах обеих сторон войсковая разведка постоянно отмечала некоторое оживление. Немцы подбрасывали в Венгрию свежие войска, последние свои резервы. Советские части, еще не готовые наступать, возводили глубоко эшелонированную оборону, уже рассматривая ее и как будущий исходный рубеж для стремительного рывка на запад, к Вене.
Передвижение немецких частей производилось скрытно и почти все время ночью. По всем признакам противник готовился наступать. А когда в районе Веспрема были отмечены части 6-й танковой армии СС, два месяца назад основательно потрепавшей англо-американцев в Арденнах, сомнений в этом уже не оставалось. Нефть Надьканижи, промышленность Вены, имперской области Австрии и южной Германии были сейчас для Гитлера дороже скудных польских земель, крепостных стен Кенигсберга и почти потерянных портов на Балтике. А дальше, на восток от Надьканижи, за Дунаем и Тиссой, ему уже мерещились нефтяные вышки Плоешти. Он еще надеялся овладеть этой нефтью, надеялся отбросить советские войска сначала за Дунай, а потом и за Тиссу и, угрожая с фланга армиям Второго Украинского, наступавшим в Чехословакии, решить проблему обороны Австрии и юга Германии. Кое-кто из близкого окружения фюрера принял эту идею с восторгом. Но многие высшие чины генерального штаба отнеслись к ней скептически. В частности, Гудериан, полагавший, что если уж и перебрасывать 6-ю танковую армию СС на восток, то перебрасывать ее следует на центральный участок фронта, где фактически решалась судьба Берлина и Германии и где силы русских почти впятеро превосходили силы немцев.
Но решение было принято, и в первые дни марта 6-я танковая армия СС скрытно выдвигалась на исходные позиции между озерами Балатон и Веленце, готовясь нанести удар на участке шириной в каких-нибудь двадцать — двадцать пять километров. Южнее Балатона ждали сигнала дивизии 2-й немецкой танковой армии, а ее командующий генерал Де Ангелис согласовывал последние детали операции с командующим группы армий «Юг» генералом Велером. Северный берег Дравы, от Барча до Осиека и дальше на юго-восток, обороняли на правом фланге части 1-й Болгарской армии и на левом — 3-й Народно-освободительной армии Югославии. Против них, уже имея приказ наступать через Драву вдоль Дуная на север, развернула свои дивизии группа генерала Вейхса из немецкой армейской группы «Е».