Чтение онлайн

Цезарь не стремился создать монархию, тем более, в ее эллинистическом варианте, довольствуясь положением диктатора. Его монархизм был вынужденным, а стремление создать эллинистическую монархию является вымыслом новейшей историографии. Настоящим лидером революции стал Октавиан Август, который и создал новую империю{506}.

Монографию Дж. Бальсдона признают, наравне с монографией М. Гельцера, лучшей современной монографией о Цезаре. Отмечая его аристократизм и стремление к защите собственной dignitas, Дж. Бальсдон, однако, считает Цезаря представителем умеренной центристской позиции, которую он занял, вероятно, в период гражданской войны между Марием и Суллой или, во всяком случае, в период начала своей политической карьеры, когда получил предложение Лепида{507}. Перед Цезарем открывались три пути: он мог отказаться от традиций семьи и перейти в лагерь сулланцев, Но, что было более естественно, он мог примкнуть к вооруженной оппозиции Лепида или Сертория. Тем не менее молодой политик избрал третий вариант — традиционную политическую карьеру (военная служба, выступления на форуме, в суде и т.п.){508}. Вместе с тем он все больше и больше осознавал слабость и неэффективность позднего «республиканизма» и сенатского правления. Не испытывая сожаления по поводу старых учреждений и. порядков, он был готов разрушить пришедшую в негодность государственную машину.

Важнейшим достижением Цезаря было завоевание Галлии и, по мнению Дж. Бальсдона, мы вполне можем доверять «Запискам» Цезаря, хотя бы по той причине, что, когда он их писал, были живы многие участники и современники событий{509}. Дж. Бальсдон высоко оценивает военные дарования Цезаря, его быстроту, умение находить неожиданные решения и уверенность в себе, которую полководец умел внушить своей армии. Победив Галлию, Цезарь приступил к наведению порядка в Риме и римской державе.

Цезарь, несомненно, стремился к высшей власти и проявил при этом глубокую решимость. Он хотел вернуть Риму безопасность и порядок и очистить римскую политику от воздействия коррупции и долгового вопроса. Он мечтал и планировал реконструкцию римского государства и поход на Восток, но его главными проблемами были конкретные текущие реформы, направленные на восстановление элементарного порядка и управляемости государством{510}.

Задачу Цезаря выполнил Октавиан Август. Его режим мало отличался от цезарианокого, но Октавиан понимал необходимость сохранения республиканского фасада. Он установил единоличную власть и встал во главе армии, поскольку именно армия дает реальную силу. Вместе с тем Октавиан был «гениальным пропагандистом» и сумел убедить всех, что республика действительно восстановлена. Планы первого архитектора были отвергнуты, однако планы второго принесли всеобщее удовлетворение. Без сделанного Цезарем и уроков его гибели, не могло быть и принципата Августа{511}.

Как полагает Л. Виккерт, Цезарь был человеком, тесно связанным с римской и республиканской традицией, стремившимся решать те реальные проблемы, которые встали перед государством. Люди типа Катона и Цицерона проявили неспособность видеть реальную ситуацию, что привело к духовному параличу{512}. По мнению А. Феррабино, Цезарь был подлинным основателем Империи, а политика Цезаря и Августа неотделимы друг от друга. Ее стержнем (и у того, и у другого) была политика милосердия (dementia), на основе которой создавалось общегосударственное единство, продолженное августовской политикой «римского мира»{513}.

Дж. Коллинз рассматривает галльские и гражданскую войны через призму анализа самого Цезаря и его сочинения. Вслед за Т. Холмсом Райсом{514}, он отвергает все основные обвинения в адрес автора и главного героя произведения (превышение проконсульских полномочий, набор войск и ведение войны без разрешения сената, действия против союзников и грабежи галльских храмов){515}. Дж. Коллинз склонен отрицать и обвинения Цезаря в фальсификации истории{516}. Для того чтобы это понять, надо четко выяснить, что хочет оправдать Цезарь и какого рода «оправдания» могли произвести впечатление на римлян{517}. Если современная пропаганда должна представить любую войну непременно оборонительной и вызванной экстренной необходимостью, то для римлян этого не требовалось, и ни один из римских проконсулов никогда не подвергался обвинению за то, что расширил границы римского могущества{518}. Если бы Цезарь подвергся обвинению в несправедливом ведении войны, то в 56 г. Цицерону пришлось бы доказывать, что она была вызвана самообороной, однако оратор, напротив, восхваляет Цезаря за наступательный образ действий (Cic. de prov. Cons., 32), а установление мира означает для него полное покорение Галлии{519}. Цезарь писал в расчете на аудиторию, уверенную в его исторической правоте и не пытался скрыть агрессивность войны. «Записки о галльских войнах» были ориентированы на самые различные слои населения, и никаких следов стремления усилить позиции популяров за счет их противников в сочинении не обнаруживается{520}.

Принципиально иной была ситуация в гражданской войне, которая воспринималась как худшее из возможных преступлений. В «Записках о гражданской войне» Цезарь показывает не свою удачу, а свою историческую правоту и, напротив, разоблачает пороки своего противника — жестокость, трусость, слабость и некомпетентность, равно как и алчность, любовь к роскоши, изнеженность и непомерное честолюбие{521}. Есть и тенденция показать, что противник использует недозволенные приемы (вооружение рабов, обращение к вассальным и иностранным правителям, включая открытых противников Рима, опору на маргинальные и склонные к мятежу слои общества и т.п.){522}. Дело самого Цезаря это дело защиты мира и республики, причем, автор подчеркивает, что он не допускает грабежей, принимает меры для поддержания делового доверия и пользуется поддержкой всего населения Италии. Разумеется, главным достоинством победителя является его милосердие (dementia), хотя (очень интересное наблюдение) сам автор редко использует этот термин, предпочитая различного рода синонимы (lenitas, temperantia, humanitas){523}.

Дж. Коллинз считает, что сочинение Цезаря представляет собой мастерски построенную пропаганду, основанную на подаче достоверных фактов в определенном свете и при определенной выборке{524}. Вместе с тем его сведения не противоречат другой информации и есть все основания полагать, что они вполне достоверны, а общая картина не является искаженной.

Те же темы затрагиваются в большой статье Л. Радитцы в «Aufstieg und Niedegang der R"omischen Welt»{525}. Автор разбирает точки зрения на причины галльских войн, в известной степени, полемизируя со всеми. Т. Моммзен считал, что завоевание Галлии было политической необходимостью{526}, тогда как А. Хойсс объясняет его чисто римскими обстоятельствами и полагает, что никакой галльской угрозы не существовало, а кампании Цезаря были обусловлены внутриполитическим положением в Риме{527}. По мнению Д. Тимпе, они были не только подготовкой к гражданской войне, но и реализацией определенных принципов римской политики{528}. Как полагает Л. Радитца, галльская угроза реально существовала, Цезарь осознавал ее достаточно определенно, и именно ее он стремился показать своим читателям. Весьма интересной является мысль А. Шервин-Уайта и некоторых других исследователей{529}, полагающих, что римский командующий первоначально имел целью создание более гибкой и косвенной системы подчинения в Галлии, однако этот план был сорван восстаниями 56, а особенно 53–52 гг.{530}

Гражданская война 49–45 гг., особенно ее первые месяцы, была революцией, поддержанной практически всеми слоями населения Италии. Цезарь не шел на принципиальную ломку республиканских ценностей, более того, он был одним из немногих, кто воспринимал их такими, какими они были, в отличие от многих, прикрывавшихся республиканскими «свободами», которыми на деле никто так и не мог воспользоваться. Именно Цезарь пытался реализовать эти свободы и ценности в той степени, в которой это вообще было возможно. «Записки о гражданской войне» со всей определенностью показывают, «то иного выхода не было{531}. Вероятно, Цезарь испытал сильный удар, поняв, что война не закончилась Фарсалом и предстоит еще полоса тяжелых и кровавых столкновений. Будучи неспособны видеть реальное положение дел, люди типа Цицерона впадали в морализаторство, компенсируя этим отсутствие внутренней силы. Наоборот, даже в обстановке общественной депрессии Цезарь оставался верен своим внутренним убеждениям{532}.

Вероятно, с молодых лет он следовал принципам чести, сначала это была личная честь, затем она оказалась перенесена на республиканскую политику и ее принципы, однако при этом Цезарь был уверен, что имеет дело с реальными проблемами. Проблема чести, человеческой и государственной, личная моральная оппозиция злу, олицетворяемому системой, превращались в политическую линию и были тем, в чем испытывала потребность римская государственная система. Вероятно, это внесение морали в политику и есть важнейшая черта Цезаря в концепции американского исследователя. Распад республики вынуждал Цезаря все больше и больше брать ответственность на себя. Впервые он четко заявил об этом на заседании сената в апреле 49 г., предложив сенаторам взять на себя заботу о государстве и править вместе с ним. «Если же они от страха будут уклоняться от этого, то он не станет им надоедать и самолично будет управлять государством» (Caes. B.C., I, 32). Это было не взятие власти, а взятие ответственности, что стало особенно актуальным после Фарсальского сражения{533}.

«Убийство Цезаря означало крах суверенного римского народа. С его исчезновением ушла свобода ощущения реальности. Их место заняли мистическое оправдание власти и всеобщее чувство подавленности»{534}. Цезарь сумел спасти государство и общество, но его собственная судьба оказалась трагичной. «Вероятно, тогда, в конце, Цезарь ощутил, что когда реальность виделась ему наиболее ясно, он был особенно слеп. Парфянский поход был попыткой продолжить ссылку из Рима. Ему некуда было идти, как некуда было идти всем, кто понимает больше, чем окружающие могут это перенести»{535}. Из-за этой ясности понимания комментарии содержат редкое ощущение взгляда в будущее. «Бюст Цезаря в музее в Торлании, — заключает статью Л. Радитца, — показывает острую пронзительную боль, идущую из недр глубокой печали. У него нет желания манипулировать или готовности поддерживать чьи-то манипуляции. Это лицо человека, знающего, что он взял меч, оставленный Афиной в самом начале истории»{536}.

Л. Радитца, вероятно, особенно ясно выражает еще одну идею, которая намечалась и в более ранних трудах, но приобрела у него особое звучание и стала популярной в художественной литературе, особенно в современный период. Талантливый политик, полководец, мыслитель, ученый, Цезарь, вероятно, одержал победу, спасая Рим от краха. Построенная им и Августом Римская империя стала показателем этого успеха. Вместе с тем, его личная судьба глубоко трагична — это судьба человека, обреченного на гибель и непонимание со стороны общества, поскольку он стоял выше последнего в интеллектуальном, духовном и нравственном отношении. Эд. Мейер склонен винить Цезаря за то, что он не стал посвящать себя насущным проблемам своего времени и начал строить нечто весьма отдаленное в своей перспективе. Л. Радитца полагает, что вина лежит на обществе, не способном или не желающем понять ту правду, которую хотел показать ему Цезарь. Живой Цезарь был обречен на смерть, после смерти он был обречен на непонимание того, что он хотел сделать. Эту мысль можно обнаружить и в «Цезаре и Клеопатре» Б. Шоу, где главный герой скрывает эту трагедию за маской юмора, иронии и изящных афоризмов, и в фильме «Клеопатра» и, быть может, особенно глубоко и трагически — в «Идах Марта» Торнтона Уайльдера.