Юлия, дочь Цезаря
Шрифт:
Помпея зарделась (как знакомо ему было это её смущённое, немного виноватое выражение лица!) и, окинув Квинта прощальным взглядом, прошествовала мимо него в дом своего отца. Цепион, с поникшими плечами, сгорбленный, точно вдруг состарился на несколько лет, побрёл прочь.
Глава 25
Благодарственные молебствия, объявленные сенатом в честь побед Юлия Цезаря в Галлии, длились больше месяца — дольше, чем для кого-либо за всю историю Римского государства. Огромную территорию Галлии, между Пиренейским хребтом, Альпами, Севеннами и реками Роданом и Рейном, Цезарь обратил в римскую провинцию и обложил её налогами. Золото, серебро и прочую богатую добычу, захваченную в походах, он отсылал в Рим — на подкупы и подарки влиятельным магистратам и их жёнам, чем приобрёл расположение многих. Невиданный поток рабов, хлеба, скота не прерывался, пока не затопил всю Италию. С благосостоянием государства возрастало могущество Цезаря. Его сподвижники, оставшиеся в Риме, чувствовали себя всё уверенней. В Городе всё чаще восхваляли заколдованно-удачливого полководца и посмеивались над его противниками в сенате, теряющими из-под ног политическую почву.
Этот неправдоподобно счастливый человек, чьё имя звучало на устах каждого квирита, регулярно отправлял в Рим письма, наполненные словами горячей любви и трогательной заботы. Все они были адресованы одному человеку — Юлии, единственной дочери Цезаря.
Письма отца грели Юлии душу, помогали не думать о тех жестоких страданиях, которые терзали её после потери ребёнка. Боль внизу живота постепенно ослабела, прошла и мучившая её лихорадка. И только душевная горечь уходила медленнее всего — по капле, по слезинке…
Юлия лежала, пила травяные отвары, которые готовил для неё Агатон, и, закрыв глаза, прислушивалась к шороху опадавшей листвы: он казался ей тихим плеском спокойного моря и напоминал безмятежное детство, проведённое у неаполитанского залива. Сейчас, спустя столько лет, прошлое казалось ей невероятно счастливым, позлащенным ностальгией временем.
Рим, кишащий возбуждённым молебствиями народом, гладиаторские бои, шутовство уличных мимов, огни иллюминации, несущаяся отовсюду громкая музыка — всё это утомляло и отталкивало Юлию. Палатин, с его гремящими оргиями дворцами, полный празднословия и нескончаемой суеты, стал невыносим.
— Гней, милый, увези меня отсюда, — однажды взмолилась Юлия, почувствовав, что, пробудь она в Городе ещё немного — и сойдёт с ума.
Для Помпея это обращение к нему было больше, чем просьба. После того трагического дня ему казалось, что Юлия начала отдаляться от него: она уходила в себя, замыкалась в скорбном одиночестве, из которого он не мог её вырвать. Хуже всего было, когда она только молча смотрела на него. Это было красноречивое молчание, язвившее больнее, чем гневный укор. Юлия давала ему понять: в том, что случилось, была его вина. Останься он тогда в Кампании, рядом с нею, беда обошла бы их стороной…
И потом, когда сенат наделил его полномочиями наполнить рынки хлебом, а море покрыть грузовыми судами с продовольствием, он никак не мог решиться отплыть в провинции. В тяжёлых раздумиях он метался между государственным долгом и любовью к жене. Как сказать Юлии о том, что им надо на время расстаться? Как оставить её одну теперь, когда она так нуждается в нём, в его присутствии? Он видел, какой хрупкой сделала её потеря ребёнка, видел, что только его любовь придаёт ей силы, и у него недостало духу начать разговор, который мог повредить ей.
Но Юлия первой начала разговор. С удивительным спокойствием (напускным или ей вправду было безразлично?) она сказала, что сейчас Помпей Магн нужен Риму как никогда прежде и благословила его в путь. Но видят боги, как же он рвался потом из провинций домой, к ней! Когда он собирался выйти в море, поднялась буря, и кормчие не решались сняться с якоря. Тогда Помпей первым взошёл на борт корабля и, приказав отдать якорь, вскричал: «Мне нужно плыть, а жить вовсе не необходимо!»…
И вот, после стольких месяцев размолвки, она впервые высказала своё желание.
— Хочешь, мы уедем в Кампанию прямо сейчас? — отозвался Помпей на просьбу Юлии; огромная, мальчишеская радость озарила его широкое, сразу просветлевшее лицо.
Эта радость была такой искренней, что Юлия как-то сразу примирилась с ним.
— Именно об этом я и подумала, — с улыбкой сказала она и позволила ему обнять себя.
В тот же день они уехали на виллу близ Неаполя.
Солнце накалило стены огромного светлого дома, утопающего в изумрудной зелени сада; тени стали густыми и резкими рядом с ослепительным морем светом. Помпей ни на минуту не оставлял Юлию одну, он пообедал с ней, они вместе прошлись по саду.
Когда спустились сумерки, были забыты и Рим и всё то горестное, что было с ним связано. Они снова остались наедине друг с другом — в сладостной тиши кампанской виллы. Потом настала ночь, и это была блаженная, долгожданная и незабываемая ночь.
Они снова начали жить.
Как и прежде, они целыми днями ничего не делали и были очень заняты. Пили изысканное вино, катались на лодке по заливу, читали стихи греческих поэтов на скамье под тенистым деревом, играли в шашки. А по ночам сгорали от страсти, безвольно отдаваясь счастью обретения друг друга…
Между тем обстановка в Риме накалялась. Близилось время избрания новых консулов — и поговаривали, что курульные кресла скоро займут двое из триумвиров: Красс и Помпей. И что большинство магистратур уже якобы поделены между приверженцами триумвирата, лидером которого считался (не без оснований!) Цезарь, стоявший во главе своих непобедимых легионов.
Луций Домиций, при поддержке Катона выдвинутый в консулы на будущий год, стал открыто грозить, что, став консулом, он добьётся того, чего не добился претором, и отнимет у Цезаря его войско. Узнав об этом, Цезарь вызвал Красса и Помпея в Луку, один из городов своей провинции, для важного совещания.
Отложив письмо, которое привёз гонец Цезаря, Помпей задумался. Горькая досада и тревожная нерешительность знакомо сдавили грудь. Уехать теперь — когда всё стало как прежде? Когда ощущение вновь обретённого согласия и счастья кружит голову как молодое вино? Снова оставить Юлию в одиночестве?..
Сидя за своим столом в таблинии и подперев голову рукой, Помпей размышлял, как ему следует поступить. Но Юлия и в этот раз пришла ему на помощь.
— Отец приглашает меня в Луку, — радостно защебетала она, прижимая к груди свиток с печатью Цезаря. — Он пишет, что я могу — нет, я должна! — поехать к нему с тобой. И что Кальпурния поедет вместе с нами и ещё — что он разослал приглашения по меньшей мере двумстам сенаторам и их жёнам. Ах, милый, я так счастлива! Можешь ли ты представить, как я соскучилась по отцу?..
Помпей не успел ответить — Юлия внезапно побледнела и, лишившись чувств, едва не упала навзничь. Он подхватил её, бережно прижал к себе и с тревогой вгляделся в её лицо. Сейчас оно казалось ему ещё более детским и вместе с тем умудрённым — как у человека, познавшего горечь страданий и вновь обретшего бодрящую силу надежды.
Юлия прерывисто вздохнула; дрогнули чёрные загнутые кверху ресницы.
— Не пугайся, любимый, — шёпотом проговорила она, глядя Помпею в глаза. — В моём нынешнем положении такие обмороки не должны беспокоить…