Чтение онлайн

Впрочем, я где-то читала, что у каждого живущего на земле есть свой двойник. Что-то вроде запасного игрока или дублера. Если ты не состоишься как личность, состоится он… По-моему, эта сказка годится для фантастического романа. Я не верю, что где-то есть мой двойник. Но если он все-таки существует, мне его только жаль…

Выйдя из метро, я пересаживаюсь в автобус и еще полчаса еду в автобусе. Тут всегда попадается кто-нибудь из наших. Из Компании или Протоплазмы, — Общага рядом с институтом.

В этот раз мне попадается Сурок. Так мы на курсе зовем Колю Суркова. Он очень смешной, длинный, с детским лицом и большими руками. Он тоже из Протоплазмы, как и я. Для Общаги он не подходит, потому что москвич, а в Компанию не вошел, хотя его и звали. Ему тоже девятнадцать лет, но он курит и вообще всячески доказывает, что он уже взрослый. Он обидчив и совсем не ценит мой юмор.

— И мой Сурок со мною, — говорю я, пробравшись к нему. И он тут же обижается.

— А потише нельзя? — говорит он и краснеет, потому что ему кажется, что все на нас смотрят. Ему всегда что-нибудь кажется.

— К семинару готовился? — спрашиваю я. Надо же о чем- то говорить.

— Готовился…

— На тебя вся надежда, — говорю я.

— Надейся на себя, — бурчит он и краснеет, потому что автобус резко кренится на повороте, и я хватаю его за локоть. Нечаянно, конечно.

Я тут же отпускаю его. Сурок прав, на него надеяться нельзя. Потому что он сам на себя не надеется. Все смотрит по сторонам. Пугливый такой Сурок. Нервный.

Мы выходим из автобуса и идем по аллее к институту. Идем парком. Утро пасмурное, тихое. Деревья в инее. Позади слышатся голоса, — это нас нагоняет Компания.

— Ты обещал мне посидеть, — говорю я. — Придешь?

— Не знаю, — говорит он и оглядывается на голоса. — Скоро мой доклад, готовиться надо… Напиши кого-нибудь еще…

— Например?

— Хотя бы Тарасова, — говорит он и краснеет.

Кто-то сзади бросает в меня снежком. Я оборачиваюсь и вижу двух парней из Компании, модницу Риту в макси, из- под которого виднеется брючный костюм, и Вальку Тарасова.

— Привет, Детка, — говорит он мне и протягивает руку Сурку.

— Где ты ночевал? — спрашиваю я. — Не в общаге?

— Он ночевал у любовницы, — отвечает за Вальку один из парней, и все покатываются. Это главарь Компании по кличке Гранд. У него рыжие усики и бородка — предмет зависти и дискуссий.

— Понятно, — говорю я.

Но Гранд не унимается:

— И никогда не спрашивай у взрослого мужчины, где он ночевал, это неприлично…

— Я не знала, что у Вальки есть любовница.

— И у Вальки, и у меня, и у всех мужчин, достигших определенного возраста. У всех, кроме Коли Суркова. Не красней, Сурок, я же сказал, что к тебе это не имеет отношения!

Все покатываются, а бедный Сурок отрывается и идет впереди. Какой он нескладный, долговязый. Мне его почему- то жаль.

— Ладно, Гранд, — говорит Валька. — Кончай трепаться…

Ему тоже неприятен этот разговор. Как и мне. Как и Коле

Суркову. Но Валька старше и лучше умеет владеть собой.

Семинар ведет женщина с глупым утиным лицом. Мы с Валькой прозвали ее Дама просто неприятная, а историю искусств преподает Дама неприятная во всех отношениях… Если первая просто зануда, то вторая еще режет на зачетах и лишает людей стипендии…

Я сидела на семинаре и думала о том, что хоть Гранд и трепался, но был по-своему прав. Надо подумать, а потом спрашивать. Что мне задело, где ночевал Валька и есть у него любовница или нет…

В буфете он высмотрел меня и протянул деньги, попросил взять ему винегрет, кофе и конфету «Гуливер». Мы сели за один стол.

— Наша мадемуазель заболела, — говорит он. — А у вас будет английский? Я пробовал изучать, жуткое дело! Ты не боишься сломать язык?

— А ты не боишься сломать нос? — спрашиваю я, намекая на французское произношение. Валька смеется! Он ценит мой юмор. Я тоже ценю его юмор. Вот и все, что нас связывает.

— Я ушел из общаги, — говорит он вдруг. — Надо серьезно работать, Детка… Теперь у меня своя хата.

Я хочу спросить, что за хата, но вспоминаю урок Гранда и молчу.

— Отличная хата, — говорит Валька. — В высотном доме. Есть такая частушка: «Я живу в высотном доме, но в подвальном этаже…» Слыхала? Вот так и я…

Мы встаем из-за стола.

— Конфету забыл, — говорю я.

— Это тебе, — говорит Валька. — Я их не ем.

У него простое, открытое лицо. Взгляд с лукавинкой. Как жаль, что он не в моем вкусе!

Когда я выхожу из института, уже темнеет. В окнах горят огни, и воздух кажется синим. Я люблю сумерки. Они лишают предметы определенности, и все становится условным, как в театре. И наш парк в снегу, по которому я иду одна, совсем другой, чем был утром.

И люди в автобусе и в метро совсем другие. Они все о чем-то думают, и эта задумчивость придает всем лицам что- то общее. Может показаться, что все они думают об одном и том же. Но каждый думает о своем. Девушка с нарисованным лицом вспоминает чьи-то слова, старушка обдумывает, что сготовить на ужин, негр из университета Лумумбы скучает по какой-нибудь Тананариве, столице Мальгашской республики… А я думаю про Вальку Тарасова. От наших я уже знаю, что Валька устроился дворником в высотный дом…

Вечером папа с мамой уходят в гости, а я остаюсь одна в квартире. Они нечасто уходят, и мне даже нравится побыть одной. Я не люблю темноты — это у меня с детства, — поэтому первым делом зажигаю повсюду свет. Потом достаю свой проигрыватель и кручу пластинки. У меня есть свои любимые. «Романс» Шостаковича в исполнении ансамбля скрипачей, Вертинский и артисты цыганского театра. Я могу их слушать без конца. Маму это удивляет, а папу сердит. Сегодня их нет, и я могу делать что хочу. Я достаю свои работы и расставляю по всей квартире. Получается вроде выставки. Это выставка без зрителей, для меня одной…

Оказывается, я довольно много сделала за полгода! Есть несколько удачных портретов. Кажется, я начинаю понимать, почему мне не удаются натюрморты. Я все немного утрирую, и в портретах чувствуется юмор. Мое, авторское, отношение. А в натюрморте юмор, ирония невозможны. Ну как написать иронический апельсин?!

Мои размышления прервал телефонный звонок. Это Нина. Ей очень нужно со мной поговорить. Она звонит из автомата. Здесь, на углу.

— У тебя кто-то есть? — спрашивает она. — Честное слово, никого? Я в таком виде! А чей это голос?