Юность Моисея
Шрифт:
Ему всё же хотелось верить, что прощение когда-нибудь будет получено. А ведь в подземелье храма Амона-Ра несколько лет назад было постижение Колодца Истины, и часть этого постижения послужила настоящим началом мистерии посвящения Осириса. Путь, пройденный тогда, следовало запомнить навечно. Тем более, кроме одиннадцатого символа колеса, с лежащим на нём сфинксом, в зале присутствовало ещё двадцать одно изображение, которые являлись тайной бытия. Ему почему-то вспомнились тогдашние слова первосвященника Мембры:
— Истину можно найти только в себе самом или совсем не найти. Лотос долго растёт под водой, прежде чем раскрывается его цветок. Если раскрытие должно совершиться, то необходимо ждать, когда это время настанет.
Значит, необходимо ждать и отпущенное ему время обязательно настанет.
Глава 7
Опять библейские предсказания? Верны ли они? Иногда сами пороки относятся к ним с величайшим сомнением.
Сначала переживаешь пору, когда веришь во всё без всякого основания, затем короткое время — не во всё, затем не веришь ни во что, а потом вновь — во всё. И притом находишь основания, почему веришь во всё…
Г. К. Лихтенберг
В «тронном зале» дворца, как его в шутку прозвал Публий Марон Вергилий, струилась тишина, будто в этом огромном здании живых вообще не было. Лишь изредка мелькнёт тень какого-нибудь слуги, и опять нет никого. Такая традиция введена была во дворце великим поэтом в силу того, что он не терпел присутствия посторонних именно в то время, когда Муза нисходит к нему, играя на арфе и тут же подбрасывая ему строки для записания, размышления и уточнения.
Этому никто не должен был мешать чуть ли не под страхом смерти, потому что Муза — женщина довольно капризная и сходит с небес не всякий раз. Слуги, научаемые дворецким, давно уяснили суть работы хозяина и умели скрывать свои хозяйственные дрязги от глаз величайшего из великих. Именно так величали Вергилия благородные мужи сената, а поэту только оставалось благосклонно склонять многомудрую голову в ответ на бесчисленное количество доброжелательных высказываний.
Только здесь, в своём дворце, за добрую тысячу стадий от Рима, вдалеке от сената и разношёрстной римской публики философ чувствовал себя благодатно. Дворец поэта также чувствовал себя не покинутым, когда хозяин возвращался из шумного Рима. Он даже радовался, когда хозяина посещали гости, ведь тогда человек мог похвалиться перед посетителем изысканной архитектурой здания, огромным фруктовым садом и даже несколькими атриумами.
Вот и сейчас двое патрициев в белых тогах разгуливали меж портиками. Октавиан Август, император Рима, любил иногда побеседовать с известным далеко за пределами Римского царства поэтом, мыслителем и философом. Прогулка не мешала их мирной беседе, и оба с удовольствием уделяли время бесхитростному общению.
— Ты знаешь, Вергилий, — размышлял вслух император. — Ты знаешь, я первый среди равных и восстановлению моей республики, моего государства посодействовали многие из твоих произведений. Даже Меценат отзывается публично и с большим уважением о твоих произведениях. Кстати, его дворец тоже в этих краях?
— Да, — кивнул поэт. — За моими садами на Эвсклинском холме сразу начинается его усадьба. Больше здесь никаких соседей нет. Но иногда бывает, что присутствие нас двоих в одном месте — слишком большая ошибка природы.
— Ты так не любишь общение? — нахмурился Октавиан. — Может быть, и я здесь лишний?
— Вовсе нет, — поспешил успокоить императора хозяин дворца. — Вовсе нет. Я рад нашей встрече. Просто иногда бывает, что рядом не хочется видеть вообще никого, даже слуг.
— Очень хорошо, — кивнул Октавиан. — Я избавлю тебя от слуг, когда пожелаешь. Но я посетил тебя, чтобы узнать, как продвигается написание «Энеиды». Ты около десяти лет работаешь над своим произведением, где затронуто происхождение нашей расы от троянского героя Энея, породнившегося с италийскими латинянами, изгнавших с наших земель этрусков и заложивших Святой Великий город. Это произведение станет для всего мира поважнее, чем однажды написанная Гомером «Илиада».
— Слава богам, — Публий Марон воздел руки к небу. — Но я делаю только то, что даровано свыше, ведь сказал когда-то Лукреций:
«Счастлив тот, кто мог все тайны природы постигнуть,
и попрал ногами шум ненасытного Ахеронта,
но счастлив и тот, кому сельские боги знакомы —
Пан, престарелый Сильван и нимф сестёр хороводы».
О, Август! Я рад бы обрадовать тебя, но моя работа ещё не закончена. Скажем, не совсем закончена.
— Жаль, — покачал сокрушенно головой император. — Помню, как элегик Проперций провозгласил создаваемое тобой произведение во многом превосходящим «Илиаду»:
«Римские все отступите писатели, прочь вы и греки,
Большее что-то растёт и „Илиады“ самой».
Это так, Вергилий? Может ли наше царство ожидать великой книги, поправшей столетия?
— Ты, Август, можешь властью своей повелевать многими, — рассудительно пояснил поэт. — И многие рады будут исполнить волю твою. Но ни ты, ни я не можем править божественным провидением. Только одним богам известно, когда и как писать мне и о ком писать. Письмо отнимает огромное количество животворящей энергии, данной богами. Она быстро рассеивается по письму, а возвращается не всегда в скорости. Если в ближайшее время произведение достигнет завершающего апогея, я обязательно сообщу тебе.
— А известно тебе, Вергилий, — поднял голову Октавиан. — Известно ли тебе, что совсем недавно греки чуть не убили Эсхила, который предсказал падение государства?
— Но ведь я предрекаю совсем иное, о, цезарь, — растерялся Вергилий. — И я не какой-нибудь оракул, вещающий из бездн Дельфийского колодца о сокрушении Вселенной или же о воздвижении Великого царства.
В голосе философа прозвучали какие-то совсем не похожие на человеческое произношение нотки, напоминающие скрип отточенного меча о пузатый бок прозрачной стеклянной вазы, стоявшей здесь же, на полу, возле маленького атриума. Вдруг Вергилий осёкся, поскольку собственное восклицание было произнесено с той нечеловеческой страстью, о которую ударялись многие под небесами этого мира. Да и сам он, будучи в юношеском возрасте подвергся изумительному испытанию, на какое Бог благословляет только немногих. Ведь красота души избранного, высвобожденная победой над плотским началом, помогает творить чудеса во всём. Но когда человек творит что-либо, уповая только на себя, враг человеческий непременно одарит милостью, вроде яблочка, дарованного нашей прародительнице.
Помедлив немного и натужно откашлявшись, поэт решил более приземлено завершить начатую им космическую тему:
— Я вопрошаю чтящего: какое право Бог имел, когда принял решение об изгнании из Рая Адама и Евы — детей своих? Пятикнижие пророка Моисея легло в основу моей книги, о владыка. Я так думаю, что не одно царство и не один император будет ещё окован цепями Пятикнижия.
— Ты говоришь об этом, как будто бы о страшной угрозе, нависшей над Священной Римской империей? Не следует ли из твоих речей заключить, что пора выпустить закон, запрещающий Пятикнижие, а также твою будущую «Энеиду»?
— О нет, владыка! — тут же воскликнул Вергилий. — Вероятно, я не слишком складно построил свою речь. Может быть, мне просто не хватает упражнений в риторике. Кстати, не отменяй ораторских триумвир на сенатской площади, ты можешь потерять не только власть, но и голову.
Далеко не каждый позволял себе давать советы императору. Октавиан Август ничего не ответил, лишь сверкнул глазами, что не предвещало ничего хорошего даже для любимого им поэта.
— Я повелеваю тебе работать без устали и роздыху, — жёстко произнёс император, — ибо твоя работа — важное государственное начало. Я верю в это, и знаю, что так и есть.